"Мама всегда не прочь была поразвлечь себя. Её девизом была фраза: "Жизнь скучна, поэтому нам самим надо её разнообразить." Сколько я себя помню, мама что-нибудь придумывала "эдакое". Она искренне не понимала, как можно жить просто, без приключений. И называла людей, живущих подобную жизнь "правильными". Слово "правильный" было в маминых глазах сущим оскорблением.
Папа был не меньшим выдумщиком, но он редко шел на нарушения закона, а вот мама, ох, как любила, немножко тот самый закон и понарушать. Конечно, как я уже не раз писала, любимым маминым делом было мелкое воровство. Кристально честная и абсолютно бесхитростная в больших вопросах мама обожала совершать мелкие пакости. Например, воровать на базаре.
Придем, мы с ней в далекие восьмидесятые на Торжковский рынок, начнет мама покупать овощи-фрукты, и незаметно стянет с прилавка ягодку, орешек или огурчик. Спрячет это мигом в карман, а потом идёт и с гордостью мне показывает! Как я боялась тогда за маму! Как я переживала! Маму же мой страх только раззадоривал.
Ну, а на даче воровство было вообще её любимейшим занятием. Я уже говорила, что мама считала, что только ворованная ягодка сладка, и совершенно не стесняясь, опустошала втихую огород нашей замечательной соседки Ольги Алексеевны. Причем, выражение лица у неё при этом было самым плутовским и довольным. Мама делала вид, что собирает на границе участков малинку и смородинку и незаметно залезала в кусты добрейшей Ольги Алексеевны.
Причём, когда я замечала подобные манипуляции, и начинала её испуганно просить не делать этого (так как всегда боялась за последствия), мама говорила: "Ничего нет вкуснее ворованной ягодки!" и даже варила потом отдельную баночку "ворованного варенья" со словами: " Скушаем это за здоровье Ольги Алексеевны. Ну, почему у неё малина всегда вкуснее и крупнее, чем у меня?"
А еще мама вечно разыгрывала всех по телефону. О, это прекрасное время стационарных телефонов с крутящимися дисками цифр! Как весело было тогда! К подобным хулиганствам тут уже подключался и папа. "Будьте добры, позовите Песю Мошковну!" - был излюбенный номер мамы. Песя Мошковна Абарбанель была соседкой мамы по коммунальной квартире в далекие послевоенные годы. Песя Мошковна не знала русского языка. Она говорила исключительно на идиш. Её сын Фима ходил в синагогу, а на пасху они делали фаршированную рыбу и пекли мацу. Мама не раз бывала в детстве в гостях у семейства Абарбанель и отлично помнила вкус мацы.
"Номер с Песей Мошковной" всегда имел оглушительный успех. Наш простодушный и очень вежливый советский народ чаще всего отвечал: "Извините, здесь таких нет!". Но иногда попадались перлы. Один раз одна дама, явно веселого нрава, сказала: "Песи Мошковны нет, а вот Ревекку Исааковну позвать могу!"
Мама, кстати, очень расстраивалась, когда кому-то удавалось её раскусить. Она любила смущать и огорошивать, приводя собеседников в замешательство. А на подобные ответы она отвечала решительно - тут же клала трубку.
Но вершиной подобных ответов мама считала гневный вопль одного дядечки:"У нас нет Писи! Одни Каки! "Дядечка был явно зол на того, кто призывает к телефону невидимую маму Фимы Абарбанеля, и мой маме это дико понравилось.
Иногда незнакомые люди на другом конце провода ругались, иногда швыряли трубку, подчас они искренне интересовались тем, кто такая Песя. Мама начинала длинные беседы голосом с явным еврейским прононсом, а потом вдруг смущенная бросала трубку. "Мама, ты чего? Тебя раскусили?" - спрашивала я. "Нет, доченька, просто дальше я уже устала, надо и передохнуть" - отвечала мама.
Больше всего мама ценила свои "ларингитные дни" . Это были периоды, когда голос её вследствие хронического ларингита, становился грубым, мужским, совершенно неузнаваемым. Тогда мама пускалась уже во все тяжкие. Она смело звонила даже знакомым и друзьям и с наслаждением разыгрывала их.
Мама, как бы её сегодня назвали, была мастерицей пранков. Никто из друзей в такие дни маму не узнавал. А она наяривала, пугая их и смущая до изнеможения. Причем, маму не узнавала даже её родная сестра. Как-то раз мама представилась моей бедной тёте Марине её бывшим сотрудником, с которым тётя работала во времена оны в одном химическом институте, и стала клястся ей в безответной любви и предлагать встретиться. Так, что вы думаете? Тётя маму не узнала и поверила в то, что ей звонит какой-то бывший неведомый ей тайный воздыхатель!
Мама, кстати, жутко расстроилась. Она поняла, что зашла слишком далеко, и доверчивая и, как раз, очень правильная тетя Марина сейчас реально будет ждать в гости мужчину-химика. Мама в отчаянии бросила трубку и помчалась к иконам просить Бога помиловать её, простить ей грех и защитить Маришеньку.
Но один раз мама доигралась. Она была опять "в голосе" и отвечала всем мужским басом. А тут позвонил какой-то странный человек. Разговор он начал так: "Виталик! Я сейчас приеду за баблом!" Мама живо включилась в игру: "Это не Виталик, это Рудик! А ты кто? "
- Это Руслан. А где Виталик? - спросил мрачный собеседник.
- Виталика замели мусора - продолжала скакать во весь опор мама.
- Рудик, а ты в курсе дела?
-Да, я обо всем знаю.
- Где деньги и товар знаешь? - допытывался звонящий.
- Они у Кривого - наобум ответствовала мама хрипящим баритоном.
- А Кривой сегодня где?
- А он на даче сидит. - продолжала мама.
- Ну, так я сейчас за тобой приеду. И мы вместе махнем к Кривому. .
- Приезжай! - ответила мама. И вдруг, побледнев бросила трубку.
"Варя! Они сейчас приедут! Они вычислят наш адрес по местонахождению телефона! "- завопила мама. Она мгновенно выключила из розетки аппарат, в ужасе метнулась к двери. "Никому не открывай!" - бормотала мама в панике. Это была середина девяностых, папы уже не было. Я сама испугалась до усёру.
Весь вечер мы с мамой с замиранием сердца ждали Руслана. Но, слава Богу, он не приехал. Возможно, маму тоже тогда кто-то разыграл. Но мне кажется, звонящий был серьёзен.
Ещё мы с мамой очень любили ходить по антикварным магазинам и изображать богатых. Вернее, изображала лишь мама, а я смиренно стояла в сторонке, лишь наблюдая её игру.
У нас для таких случаев были два "сногсшибательных пальто". Мама купила их в 1994 году на часть тех денег, которые нам оставил папа. Пальто были черным, длинными, шерстяными, в пол и с огромными песцовыми серебристо-серыми воротниками. Пальто эти были английского производства и считались в те годы недешевыми. Почему мама вдруг решила их купить, одному Богу известно. Мы специально ездили за ними куда-то на проспект Просвещения в магазин мехов.
Мама очень боялась, что эти пальто у нас украдут, но при этом не могла отказать себе в удовольствии носить эти буржуйские вещицы. Подчас мою непрактичную маму-бессеребренницу заклинивало, и ей страшно хотелось напускать побольше пыли в глаза.
Длинные полы пальто скрывали нашу разбитую и отнюдь не английскую обувь, а под великолепными воротниками прятались старенькие юбочки и затёртые свитерки. На головах мы с мамой носили в те годы платки. Они не могли нас выдать. А вот сумки у нас с ней были такими нищебродскими и убогими, что их надо было незаметно чем-то прикрывать или прятать за спину.
Так вот, пошли мы как-то с мамой на службу в Пантелеимоновскую церковь на Пестеля. Этот храм недавно открылся, и маме очень хотелось посмотреть на его интерьер. А потом мы решили прогуляться по центру. И раз тебе! - видим на улице Пестеля огромный антикварный магазин "Ренессанс". На маму подобные учреждения действовали гипнотически. "Варя, давай зайдем, будем изображать богатых и разыграем их!"
Я и возразить не успела - как мы с мамой уже дефилировали по роскошному магазину, пробираясь между малахитовыми столиками и золочеными подсвечниками!
На лице у мамы сияла улыбка воодушевления, воротник-обманка пышно топорщился, а свою потёртую сумочку, купленную ещё в семидесятые, мама ухитрилась скрыть краем платка.
- Молодой человек, а почему у вас в галерее "Ренессанс" представлены только стили барокко и рококо? А что это за камея? А диваны в стиле Людовика Четырнадцатого откуда?
Хозяин магазина, довольно молодой мужчина, начал перед мамой отчитываться. Показал какие-то камеи, принёс подсвечники...
- А теперь, молодой человек, скажите мне пожалуйста, есть ли у вас дополнение к моему гарнитуру эпохи модерн? Как жаль, что я не могу вам его показать, но я лучше расскажу..
Я стояла, выпялив глаза на маму, а мама, кутаясь в своего "шанхайского барса", неслась на всех парусах. Она явно ощущала вдохновение и прилив сил. Её глаза блестели, а на щеках выступил румянец. Мама осматривала банкетки, кресла и кандилябры с видом капризной царицы. Продавец шел рядом и, что самое ужасное - явно верил маме! Он то оправдывался за то, что в магазине нет нужных маме вещей, то искренне старался ей помочь в выборе предметов для загородного особняка.
Пока мы с мамой и продавцом плавно передвигались из одного конца галереи "Ренессанс" в другой, в мамином рассказе вынырнули из небытия и огромный дачный дом, и пятикомнатная квартира на Лиговском проспекте с потолками на высоте четырех метров и камином, и даже всегдашняя прабабушка графиня, которую мама периодически воскрешала и делала героиней своих историй.
В общем, для меблировки всей этой жилплощади и услаждения вкуса призрака покойной графской бабушки мама выбрала ряд картин, статуэток, канделябров, кресел и прочих антикварных предметов. Воодушевленная мама, наверное, хотела бы, подобно Остапу Бендеру отдать приказ всё это упаковать и доставить по адресу, но тут она явно ощутила то, что, пожалуй, слишком уж расшалилась.
Поэтому вскоре она скорчила несколько кисловатую мину и произнесла:"Вы знаете, я, пожалуй, ещё загляну в "Русскую старину" на Некрасова. И если там мне не предложат ничего более подходящего к моей неординарной меблировке, я к вам еще заеду или отправлю моего помощника. "
После этих слов мама плавно и с высокоподнятой головой двинулась к выходу. Я же, до этой минуты ошалело стоявшая в сторонке и покрывавшаяся краской смущения и холодным потом страха, быстрее молнии выбежала на улицу. Продавец начал заверять маму в том, что они поищут ещё необходимые ей предметы. Мама царственно кивнула ему, и мы отправились.... по-видимому, садиться на ожидающий нас за углом лимузин. А в реальности - быстренько свернули на Литейный проспект в поисках какой-нибудь недорогой забегаловки. После службы в Пантелеимоновской церкви и экзерсисов в "Ренессансе" мы с мамой очень хотели есть.
По пути я восторженно восклицала: "Ну, ты даёшь, мам!" На что мама смиренно ответствовала:"Это всё не я, а моё пальто, и даже не пальто, а - воротник! "( при всей своей хулиганистости и авантюрности мама никогда не умела себя хвалить и даже стеснялась брать нормальную плату за уроки английского, объясняя это тем, что специалисты могут найтись и получше, чем она. ).
Если бы в эту минуту сторонний наблюдатель увидел, как мама пересчитывает наши "тысячи", (дело было в середине девяностых), старательно выгребая их из ветхого кошелька, он бы очень удивился нашим недавним приключениям. Но за нами никто не следил, поэтому мы с мамой, перекусив бубликом и запив его простой водичкой, бодро отправились к метро.
Настроение мамы было более, чем лучезарным. После подобных авантюр мама всегда радовалась жизни. Она бодро шла рядом, весело хихикая. А я благодарила судьбу за то, что нас никто не заподозрил в чудовищном обмане и не выставил с позором на улицу.
Мы еще пару раз заходили с мамой пофорсить в разные антикварные лавочки, но, увы, времена менялись, и хозяева подобных магазинчиков больше не выражали маме восторга и удивления по поводу её грандиозных мифических покупок.
Последним маминым розыгрышем были её беседы с призраком моей бабушки Нины в Елизаветинской больнице незадолго до собственной смерти. Девочки-украиночки, ухаживавшие за лежачей мамой, стали печально говорить мне о том, что мама моя - уже совсем плоха, заговаривается и общается вслух со своей покойной матерью, плачет и сетует ей на жизнь. Я отлично знала, что уж что-что, а соображалка у мамы работает на все сто, и сурово и прямо спросила её :"Зачем ты пугаешь сиделочек и придумываешь то, что к тебе приходит баба Нина?" Я думала, что мама будет смущенно и обиженно отпираться, но она лукаво и с огоньком взглянула на меня и спросила: "Варя, а почему мне нельзя этого делать? "
Что я могла сказать своей хулиганистой родительнице? Я клятвенно обещала ей не выдавать её медсёстрам, закатила глаза и громко сказала сиделочкам, что мама, видимо, совсем плоха. Уходя, я поймала на себе благодарный и немного шаловливый взгляд мамы. Надо ли говорить о том, что девочки-сиделки ещё долго жалели маму, кудахтали над ней, усердно лечили её и умоляли успокоиться и не переживать, а она имела от этой своей затеи совершенную выгоду и абсолютный профит?
Чудо-пальто мама носила до самой смерти (пока могла выходить на улицу) . Оно постепенно вытерлось, обветшало, потеряло былой шик, но мама его любила и называла своей "камуфляжной формой". После её кончины я снесла пальто в ящик "Спасибо". И сегодня я от всего сердца надеюсь, что оно радует какую-нибудь небогатую тётеньку."
...пассивная девочка 🙂
Нескучная🙂
