Несколькими месяцами ранее, когда я бронировал место по телефону, сотрудница Эсалена заверила меня, что этот курс ближе всего к сессиям групповой психотерапии, проходившим здесь в 1960-е годы. В каталоге говорилось, что в институте у курса «почетный статус» и он считается «обрядом посвящения» для сотрудников. Его рекламировали как «путешествие вглубь человеческой природы», из которого я должен был вернуться в состоянии «большей аутентичности». Авторы обещали «возможность выразить себя так, как вы, наверное, всегда мечтали, но не считали возможным». Курс назывался «Максимум».
Пола Шоу заняла стул в центре сцены и молча сканировала нас, прикусив нижнюю губу; ее глаза светились угрозой и упоением. Она родилась в Бронксе в 1941 году и, как вскоре стало ясно, сохранила жесткость и проницательность, характерную для его жителей, хотя остротой слуха в свои семьдесят четыре года похвастать уже не могла. Она молчала. Молчание затягивалось. Чем дольше висела тишина, тем больше нарастало напряжение. Люди начали ерзать, покашливать и хихикать. А она все равно ничего не говорила. Она мастерски завладела нашим вниманием. И вдруг… «Добро пожаловать на максимум!»
После краткого приветствия напряжение спало, и она начала раздавать приказы. «Процесс пошел, – гаркнула она. – Как только вы согласились, пути назад нет. Вы приняты. Отказаться нельзя. Я не хочу, чтобы вы разговаривали с кем-либо вне семинара. Когда мы делаем перерыв, вы не выходите. В номера не возвращаться. Соблюдайте конфиденциальность. Можете потом свободно рассказывать обо всем, что увидите здесь, но не упоминайте имен. Не приносите бутылки с водой. Люди нынче вечно сосут свою воду». Она изобразила человека, чавкающего соской. «И прошу вас, на этой неделе не пользуйтесь интернетом. Вы в процессе. И не разговаривайте друг с другом о том, что здесь происходит. Не анализируйте процесс. Если кто-то расстроился, расплакался, не утешайте. Что мы делаем, когда обнимаемся?» С елейной улыбкой на лице она изобразила обнимающего человека. «Мы подавляем. Утешая, мы хотим сделать лучше себе».
Снова замолчав, она принялась медленно оценивать наши лица и кивать, как будто приходя к неким тайным выводам. «Это вам не курс на подушках, – заявила она, и ухмылка пробежала по ее узким губам. – Здесь вы будете развивать себя. Я занимаюсь этим уже тридцать лет, и поверьте, это не развлечение. Мы трансформируем жизни людей. Понятно? Итак, вот основные принципы. Есть три правила, первое связано с Аристотелем: вещь есть то, чем она является. – Она встала и подняла свой стул перед собой. – Это стул. У него пластиковое сиденье и металлические ножки. У него есть некоторые свойства, вес, высота, ширина. Он – то, что есть. Уяснили? Ладно. Правило второе: принимайте. Правило третье: проявляйте творческий подход. – Она снова села, и ее лицо расплылось в улыбке. – Надеюсь, вы готовы. Потому что сейчас мы вас хорошенько встряхнем».
Пока Пола говорила, публику охватывала какая-то сюси-пусичная атмосфера. Воздух будто сделался липким. Участники на первых рядах смотрели вверх на нее неотрывно. Казалось, сами их веки вытянулись, чтобы полные мольбы глаза могли еще чуточку приблизиться к ней. Они прижимали к груди сложенные домиком кисти рук и смеялись ровно тогда, когда следовало. Я наблюдал издалека, вжимаясь в кресло.
Нам предстояло по очереди выйти на сцену и «привязаться» к кому-то, с кем мы встретимся взглядом, а затем описать ощущения, возникшие в теле. Нам нельзя было обозначать их привычными клише и говорить, что мы «нервничаем» или что нам «не по себе» и тому подобное, ведь это язык нашей «системы». Здесь нам следовало заново открыть для себя чувственную реальность, описывая сами ощущения, а не ярлыки, которые мы привыкли на них навешивать. Задача состояла в том, чтобы уподобиться детям, которые выражаются свободно, пока общество взрослых их не задавит. «Дети есть дети, – сказала Пола. – Мысль о том, чтобы выйти из зоны комфорта и стать всем тем, чем вы можете быть, пугает. Она угрожает укладу нашей жизни и рамкам, в которых мы существуем».
Я подался вперед от любопытства: что же произойдет дальше? Эта реальность, противопоставляемая «системе», напомнила мне об интерпретаторе левого полушария и его конфабуляциях. Мы чувствуем то, что чувствуем, а голос в голове пытается обозначить и объяснить эти чувства, хотя и не знает о них напрямую. Возможно, думал я, Пола в чем-то права. Когда она говорила о первом правиле, «связанном с Аристотелем», меня на секунду словно пронзило током. Вещь есть то, чем она является. Примите ее. Как бы мне ни хотелось вернуться в Англию и забраться в постель со своими собаками, как только она это сказала, я сразу понял, что снова оказался в нужном месте.
На сцене под прожекторами уже наметилась четкая схема. Человек выходил вперед и ловил чей-нибудь взгляд, а затем описывал свои ощущения. Они говорили о страхе, чувстве собственной неполноценности, стыде и так далее, после чего Пола произносила примерно следующее: «Кто-то в вашем прошлом заставил вас чувствовать это. Кто?» И почти всегда в ответ звучало «мой отец». Пола приказывала им «посадить его туда» – вообразить, будто человек в зале, к которому они «привязаны», и есть их отец. «Что вы хотите ему сказать?» И тут начинали литься слезы.
Женщина шестидесяти с чем-то лет с длинными седыми волосами, темным загаром и глазами как у бладхаунда призналась, что у нее дрожат ноги. «Направьте дыхание в эту дрожь», – приказала Пола. Она послушалась. Дрожь стала заметной. Пола спросила, кто вызвал это ощущение. «Мой отец», – ответила та. «Так посадите его туда». У женщины затряслись руки, а затем плечи. Она всхлипывала, воображая своего отца и ругая его, словно сумасшедшая. «Ты хотел, чтобы я стала инженером и думала как математик, – причитала она. – Я попросила у тебя набор юного химика, лишь бы порадовать тебя». Ее дрожь все усиливалась, глаза раскраснелись от слез, а голос стал выше на целую октаву, и она провыла в темноту: «Ты всегда хотел, чтобы я мыслила последовательно». Теперь уже тряслось все ее тело, заставляя ее подпрыгивать. Пола спросила: «Какой звук связан с дрожью?» Продолжая трястись и подпрыгивать на несколько дюймов от пола, она закричала: «Хак! Хак! Хак! Хак!»
Люди продолжали выходить. Одна женщина пожаловалась, что отец обогнал ее, когда они бежали наперегонки, из-за чего она выросла слишком напористой. Другую отец заставлял чувствовать себя «невидимой», и в результате, став взрослой, она так и живет всю жизнь. Еще одна, плача, призналась, что «отец однажды назвал меня сукой, будто это был пустяк». Наконец, на сцену вышел один из немногих мужчин: красивый широкоплечий финский архитектор, чей отец – успешный музыкант – хотел, чтобы тот стал знаменитым виолончелистом. «Помню, мне было семь. Ты смотрел, как я играю, а на лице читалось: „Какой кошмар, просто не верится“, – сказал он, рыдая от этого воспоминания. – Как же я зол! Я ощущаю эту злость вот здесь». Скорчив гримасу, он схватил себя за промежность.
Поскольку я уже немало знал о мужских самоубийствах и недостижимости для многих мужчин идеального сочетания заботы и силы, мне становилось жаль всех этих отцов, о которых люди отзывались с такой ненавистью. Я ерзал в кресле, сгибая и разгибая пальцы и дрыгая ногой, пока участники один за другим поднимались и спускались со сцены. Я считал их в уме, пока моя очередь неумолимо приближалась, и очень-очень сильно хотел исчезнуть.
