"Сейчас это кажется глупостью, а сначала было обидно. Да, это самое начало. Я перевёлся в эту школу в шестом классе, а это что-то сродни реинкарнации с памятью о старой жизни. В старой школе все четыре класса учили танцам и шахматам — экспериментальная программа. Здесь они оказались на фиг не нужны.
— Так вас что, балету учили, как голубых?
Полька, вальс, мазурка, танго — всё мимо.
Рассказы о старой школе, а ещё о том, что я бывал за границей, не прибавили популярности.
— Буржуй, — шипели пролетарские дети.
И плевать, что я сам был пролетарием, с некоторой случайной обсыпкой изящных искусств.
Я был мастером составить о себе невыгодное впечатление. Какой-то немного отбившийся от коллектива.
Потом это выправится.
Но сначала — нет.
Этот класс сформировался до меня, и внутриклассовые связи складывались, по ощущениям, ненамного позже эпохи Большого взрыва.
В классе был отличник, Петухов. Жирный, а по манерам как какой-нибудь Вассерман или другой залюбленный умник. Его пестовали как вундеркинда. Его причуды — наличие мадагаскарского таракана, знание всех пятидесяти штатов США, сплошные пятёрки — только прибавляли ему очков. А ещё он пользовался авторитетом: мог решить контрольную за десять человек, у него можно было списать домашку, он выигрывал олимпиады. Его окружала плотная стена из любителей умных историй.
Короче, я пришёл в чужой монастырь, и у меня даже не было своего устава.
Петухов меня невзлюбил по каким-то своим причинам и распускал обо мне всякие слухи.
Слух первый.
В шестом классе ещё никто не курил. И курение считалось занятием позорным.
Петухов обмолвился, что видел меня с сигаретой в компании вокзальных бомжей.
Этому не требовалось подтверждение. Это моментально приняли на веру.
— Фу, куряга, — закрепилось на несколько месяцев, — ещё и с бомжами дружит. Особенно упорствовал Мышь.
Разговоры о балете и буржуйстве испарились. Теперь у меня была новая маска, надетая поневоле.
Курил мой отец, по три пачки в день, и, естественно, от меня несло куревом. Девочки смотрели брезгливо и сочувственно.
— От курения случается рак, — говорила Рита, с которой мы сидели на музыке.
— Да не курю я!
— Врать тоже нехорошо.
Рита любила Газманова и относилась к тем, кто знает всё об этом мире. Точнее, путает своё знание с объективной картиной мира.
— Газманов не курит, и вот как хорошо выглядит. А ты какой-то зелёный.
— Да не зелёный, блин, я.
Слух второй.
Петухов запустил слух, что меня выгнали из моей первой школы за воровство.
Понеслось.
— Ворюга.
— Пацаны, проверьте портфели, а этого не выпускайте, пока не проверим.
— Да блин! — орал я.
С этим надо было что-то делать.
Как-то после школы я догнал во дворах Петухова и хлопнул по плечу. И это совпало со взрывом петарды, которую подорвал какой-то шкет.
Петухов подпрыгнул от неожиданности и пискнул:
— Ой.
Затем брезгливо смахнул с плеча мой хлопок.
— Слушай, харэ, завязывай с этим. — Сказал ему я.
— Ой, а что такое?
— Я не курю и не ворую. Зачем ты про меня эту всю напраслину возводишь?
Он сделал удивлённое лицо.
— Ой, правда? А я не знал. Хорошо, хорошо.
И быстро-быстро засеменил в сторону своего дома.
Навстречу ему двигалась его Мамаша — с вечно испуганным лицом.
Петухов был дитя поздней любви. Единственный, долгожданный, зацелованный. Избалованный.
Он тыкал в мою сторону и что-то быстро-быстро говорил. А Мамаша испуганно-хмуро глядела в мою сторону.
Я ретировался.
Слух третий.
Петухов явился с вестью о том, что я подкараулил его в подворотне, достал нож и угрожал.
Меня обступили пацаны.
— Ты убивец?
Они смотрели на меня опасливо — не достану ли я нож.
Шишел посмотрел даже с уважением:
— А покеж ношшш.
— Да нету у меня ножа.
— Знач, в тайнике хранишь, — понимающе шмыгнул Шишел веснушчатым носом.
Родителей вызвали к директору.
Никто не верил мне, кроме моих родителей.
Не было ни ножа, ни малейших доказательств, что так было. Меня водили в милицию.
Но, пообщавшись со мной, участковый долго-долго хохотал:
— Убийца, блин. Бабушку не лохматьте.
Нашли свидетеля — парнишку, который взрывал петарды.
Он сказал, что никакого ножа не было. И что я говорил спокойно, и Петухов говорил спокойно.
Взрывателя петард звали Тима. Со шрамом на лице и неровно сросшимся после перелома носом.
Он называл Петухова «Жирной коровой» и утверждал, что мама наряжает его дома в передничек, а ещё он дольше других ходил в детских колготках.
У меня появился союзник. Но сомнительный.
Тиму выгнали из школы за то, что он стащил мелочь в учительской. Он стоял на учёте в школьной милиции.
Теперь нас была преступная банда с неясным сговором.
— Школа гавно, у них в столовке воняет. Учителя козлы, ученики беспонтовые, — важно закуривая сигарету, сказал Тима. — Слушай, я слышал, там в одном ларьке тётка уходит надолго, а замок хлипкий. Айда ломанём.
Я отстранился от него.
Но клубы дыма настойчиво лезли в мою сторону. Я чувствовал, как они цепляются за волокна ткани, как проникают в мои лёгкие.
Тима добавил:
— У меня прадед при Сталине отсидел тридцать семь лет. Вот мужик, да? Дед не сидел — хиляк, интеллигенция. А вот батя оттрубил пятнашку. Я слышал, только тюряга из пацана мужика делает.
Я сказал, что мне надо идти.
— Давай. Жирной корове привет передай. Напомни, как я ему пенделя засадил.
Петухов раструбил и об этом. О том, что я общаюсь с малолетними преступниками.
Так текло мучительное полугодие, вместившее в себя все круги ада.
А потом Петухов пообещал принести в школу таракана.
Говорят, разговоров об этом таракане было чуть ли не с первого класса.
Мадагаскарский шипящий таракан был его главной гордостью. Больше, чем пятёрки. Больше, чем знание всех американских штатов. Больше, чем его собственная мама. Он говорил о своём таракане с религиозным трепетом.
И на тот момент в наших отношениях наметилось потепление.
Мы даже обсуждали творчество Марка Твена.
И я, человек вообще наивный, спрашиваю:
— А какой у тебя таракан породы?
Он важно приосанился и запищал:
— Громфадорина облонгонота. Это широкорогий шипящий таракан.
Затем прочитал небольшую лекцию, как Дроздов. Только Дроздов с тембром Радзинского.
И когда на следующий день чуть ли не половина школы встречала Петухова, чтобы узреть шипящее усатое чудо в коробчонке, он всех окатил ледяным душем, тыкнув пальцем в мою сторону:
— Я истратил всю тараканью энергию из-за него. Он вчера меня к стенке припёр
и говорит: а ну валяй, рассказывай про своего таракана. А вдруг у него нож? Пришлось рассказывать. И у меня теперь душевная травма. Вот пусть он вам рассказывает и показывает таракана.
И в мою сторону обратились десятки ненавидящих глаз.
Валькирия, тогда чужая мне, прошипела:
— Ну ты и сука.
Рита сказала:
— Будь ты проклят.
Такое ощущение, что этот таракан вдруг стал смыслом их жизней.
Пацаны обступили меня:
— Ну спасибо, нах, я два года этого таракана ждал.
— Тебе кранты.
Чёрные сумерки сгущались над моей головой.
Я чувствовал себя распинаемым на кресте Христом.
Кульминацией стала драка с одним из хулиганов по кличке Мышь.
Он достал меня с этим тараканом. Меня вообще достало всё и вся за эти проклятые полгода, а главное — одиночество.
— Отсоси у своего таракана и у своего Петухова. — Сказал я.
— Ты кого петухом назвал? Я че, по-твоему, вафлёр?
Я не знал этого слова и представил себе валета из колоды карт.
Я любил карты и часто, чтобы успокоиться, строил карточные домики. Сейчас я представил себе этот домик, разросшийся до небес. На его вершине стоял Мышь, опасливо смотрел под ноги и вопил:
— Я че, по-твоему, вафлёр?
Я хохотал, представляя то валета, то вахтёра в карточном домике, вспомнил старинную фразу, услышанную от прабабки: «Лечь валетом».
— Ляг валетом с Петуховым, вафлет.
И странность этой фразы прозвучала оскорбительнее всего для Мыши — озлобленного пролетарского ребёнка, сына родителей, которым по полгода не платили зарплату.
— Пошли за школу! — щёлкнул зубами как волк Мышь.
Дрался я плохо. Получил по морде. Надёжнее для меня было повалить противника и вдавить его в грязь. Из меня бы вышел неплохой борец.
Прижав Мышь, я орал:
— Я тебя зарежу нах!
И на этом месте противник как-то обмяк, растерялся. Хотя фингал созревал у меня. Под глазом чесалось.
В эту фразу вместилась вся боль полугодия.
И первую стену отчуждения я преодолел.
Через несколько дней в подворотне встретил Тиму. Уж не знаю, чем я ему понравился. Фингалом?
— Шикарный финиш. Ты молоток. Я слышал, ты Мышь порезал. Теперь, пожалуй, сядешь.
Потом протянул мне пачку.
— Там куреха важна, только фильтры придётся оторвать. Из фильтров же заточки делают. На месте раздобудешь, если надо. Там можно всё достать, главное — себя поставить, — тараторил Тима, будто выдавал великую тайну. — Мой батя говорит, когда в хату заходить будешь, надо сразу сказать: «Мир вашему дому». Чтобы и уважение показать, и не прогнуться. А ещё, говорит, чай там на вес золота. «Принцесса Канди». Из неё чифирь мастырят. Я пробовал разок — батя заварил, так я потом полночи глаз не сомкнул, а сердце колотилось, будто стометровку пробежал. Горький, аж скулы сводит, но по шарам даёт знатно. А Мышь — он зашкваренный. Я однажды тряпку обоссал, а училка, короче, его позвала к доске, и когда он стирал, он закоротился.
А я хохотал, хохотал, хохотал и чувствовал невероятное облегчение. С моих плечей свалилась тяжесть мира.
Я взял пачку. Дома подарил её отцу. Он подозрительно посмотрел на меня:
— Откуда у тебя сигареты, да ещё Мальборо?
— Американца встретил.
— Хм.
Праздник на моей улице расцветал.
Потом убежал таракан Петухова.
Это случилось через несколько дней, на уроке биологии.
Петухов всё-таки принёс коробчонку, поставил её на парту и начал рассказывать про Громфадорину облонгоноту.
Он говорил о Мадагаскаре, о влажных лесах, о шипении, о том, что таракан умеет чувствовать вибрации и боится света.
Все слушали. А Петухов крышку неплотно закрыл.
А таракан, пока он рассказывал, ушмыгнул. Точнее ушуршал.
Сначала его заметила Рита.
Она закричала так, что урок остановился:
— Таракан!
Петухов бросился к коробке.
Но было поздно.
Громфадорина уже сидела на шторе.
Петухов побледнел. Все брезговали тараканом, одновременно любуясь им. А Петухов оцепенел, выпучил глаза и высунув язык как в мультике, визжал как девка.
Потом начал плакать.
Как маленький.
— Он дорогой, — говорил он. — Он редкий. Он из Мадагаскара. Если он убежит — он погибнет. Ему нужно правильно питаться.
Никто не смеялся.
Все смотрели на таракана, как на чудо. Чудо, которое вот-вот скроется навсегда, ведь для этих существ в мире миллиарды лазеек.
Я подошёл к шторе. Встал на стул.
Тараканище сидело неподвижно. Шевелило усами. Будто ничего не понимало.
Я, превозмогая неприязнь к шуршащим насекомым, снял его пальцами, которые он щекотал, посадил в коробчонку и закрыл крышку.
Потом подошёл к Петухову.
— Держи, — сказал я. — Держи своего Громфадорину.
Он посмотрел на меня.
Впервые за полгода — без ненависти.
— Спасибо, — сказал он тихо.
После этих событий слухи обо мне не исчезли сразу. О том, что у меня нож, держалось долго.
А когда Петухов попытался снова сказать, что я вор, Рита ответила:
— Он таракана спас. А ты свою Громфадорину чуть не потерял. А он благородный, как Газманов.
Класс засмеялся.
Потом у Петухова снова убежал таракан. И ему уже не сочувствовали, обзывали жирным растяпой.
Потом одноклассники поймали его на лжи: он утверждал, что его папа работает в спецслужбе, и у него есть компромат на любого, а оказалось — работает сторожем на овощебазе.
На этом месте в истории впервые появился Макс:
— В спецслужбу берут с холодной головой и горячим сердцем. А для овощей главное отличать бананы от огурцов.
А потом он невольно перешёл дорогу одному из авторитетов: дал списать, а это оказалось в корне неверно выполненным заданием. Авторитет получил двойку и был аттестован умственно отсталым.
Статус Петухова резко упал.
Все его плюсы обратились в минусы:
— Он жрёт своих тараканов. Ни фига они не убегают. Ложит на сковородочку, льёт масло «Олейна», с картошечкой жарит. Тараканоед! Бомжи тараканов жрут!
— Маменькин сынок.
Восстановит он своё влияние года через два, когда объявит себя практикующим колдуном и будет снимать сглазы-порчи, делать любовные привороты.
Станет ходить в башню к Белому Магу.
Но это другая история.
Финал
Это были странные полгода.
А когда они закончились, в школу пришёл Француз.
Мы подружились с Кефиром. Потом придёт Женя-Сочи. Класс менялся, как река, и я наконец перестал чувствовать себя камнем, идущим на дно. Монахом без своего устава в чужом монастыре.
Мне даже пригодились танцы. Я вспомнил свои старые па, когда мы танцевали на одном мероприятии с Асей.
Мы танцевали танго.
И началась всем известная история.
Но я до сих пор помню Петухова, его таракана и то, как Валькирия прошипела мне:
— Ну ты и сука.
Тогда она была чужой. А потом вроде как подружились, и скоро можно будет рассказать о ней поподробнее. Потому что дружба с Валькирией — штука непростая.
А Петухов так и остался человеком, который однажды, тыкая в меня пальцем с длинным ногтём и фамильным перстнем, сказал:
— Я истратил всю тараканью энергию из-за него.
Тима сел за ограбление магазина через несколько лет, когда мы все заканчивали одиннадцатый класс и устремляли взоры в будущее."
