Dantes
Ребенок говорит на языке чувств, и не только.
Ого. А что другие делают при тревоге такой и как избавляются. Кроме как у Тиффани где прочитать?
-
Внимание! Почту и Контактную форму сайта доктора Мостовского мы наладили, ура! :) Примерно к концу следующей недели, числа с 20 октября снова буду принимать новых пациентов, онлайн и очно! До связи!
Рэй Брэдбери "Дзен в искусстве написания книг"
- Автор темы A.Sputnik
- Дата начала
dok34.ru
Moderator
3*3, по идее, для начала.
А так, даже в Чтении попадается эпизод, где герой в тревоге, и избавляется от неё тем или иным методом.
Вчера - дыхательными упражнениями, например, ..а дальше - гуглить можно🙂
Dantes
Ребенок говорит на языке чувств, и не только.
Так тоже ведь - дыхательными упражнениями когда понимаешь что тревога есть, а когда она есть постоянно то не понимаешь что она есть. Как тут дыхательное то применить. Если тревога есть, но не понятно есть ли она, и тем более не ясно к чему стремиться нужно, когда ее нету, к какому такому бестревожному состоянию. Я его и не знаю, бестревожное. Наверное.... Как понять есть ли чего или того нет, и как понять а как без него - если оно есть. Брррр
Свидетель
Club
Мне кажется, что можно просто применить, и почувствовать облегчение, я так делала когда-то!
Так и смогла понять, что напряжение, тревога у меня фоном шли!
Dantes
Ребенок говорит на языке чувств, и не только.
Ого. И получилось вырубить тревогу и напряжение? Я так даже и не представляю как такое увидеть или почувствовать. Может из этой же системы хочу увидеть. В тревоге.
Применяли дыхательное?
dok34.ru
Moderator
...вчера в Чтении - Лисса применяла дыхательное🙂
Dantes
Ребенок говорит на языке чувств, и не только.
Не нашел. Может не вчера. Нашел момент, когда она распереживалась вся, но про дыхательное там не было.
Dantes
Ребенок говорит на языке чувств, и не только.
Не нашел. Переживала сильно там вообще Мира. А Лиссы с дыхательным не нашел. В среду тоже не нашел.
dok34.ru
Moderator
Да, я не выложил , похоже
Во 2 главе было
Сейчас процитировал
Не подробно 🙂
Как именно делать дыхательные упражнения для успокоения - гуглить легко 🙂
dok34.ru
Moderator
"Перед дверью родителей Наташа всегда проверяла лицо. Доставала телефон, включала фронтальную камеру, смотрела, не слишком ли заметно, что она плакала. Мама не любила, когда к ней приходили с таким видом. Считала, что дочь специально портит настроение.
Наташа поправляла волосы, поднимала пакеты повыше и звонила.
Она привозила хороший творог с рынка, лекарства отцу, что-нибудь к чаю. Заранее придумывала ответы на вопросы о работе и личной жизни. Некоторые новости оставляла за дверью: повышение наверняка вызовет разговор о том, почему до сих пор такая маленькая зарплата, а расставание с мужчиной — о том, что с её характером иначе и быть не могло.
Наташа очень тщательно готовилась к месту, которое называла домом.
В детстве она умела определять мамино настроение по тому, как та открывала кухонный шкаф. Если дверца ударялась о стену, лучше было подождать с вопросом. Если отец молча выключал телевизор при её появлении, стоило сразу вспомнить, что она сделала не так.
Когда Наташу обижали в школе, дома прежде всего выясняли, чем она это заслужила. Когда она плакала, отец раздражался, а мать говорила, что от этих концертов у неё поднимается давление. Наташа уходила в ванную и включала воду. Иногда стояла там так долго, что приходилось намочить волосы: иначе непонятно, чем она занималась.
У неё были живые родители, своя кровать и ключ на шнурке. Не было взрослого, к которому можно было прийти со всем, что не помещалось внутри.
Потом появилась отдельная квартира. Работа. Собственные деньги. Наташа могла купить себе зимние сапоги, не объясняя, почему старые уже невозможно носить. Могла возвращаться поздно, оставлять чашку на столе, болеть без разрешения.
Но по воскресеньям всё равно ехала к родителям. Иногда всю дорогу представляла, как мама откроет дверь и обрадуется именно ей — ещё до того, как увидит пакеты.
Первая паническая атака случилась в автобусе.
Наташа ехала с работы и читала сообщение коллеги. Внезапно сердце забилось так сильно, что она отодвинула телефон и прижала ладонь к груди. Стало трудно дышать, пальцы онемели. Она была уверена, что сейчас потеряет сознание, а люди решат, что она пьяная, и никто не поможет.
На следующей остановке вышла. Ноги плохо слушались. Женщина, стоявшая рядом, вызвала скорую и осталась с ней до приезда врачей.
Пока Наташу осматривали, она позвонила маме. Та спросила, что дочь опять себе накрутила. Наташа услышала в трубке отцовский голос: занималась бы делом — не было бы времени на дурь.
Она закончила разговор и извинилась перед врачом за беспокойство.
Приступы повторялись. В магазине, дома перед сном, однажды за рабочим столом. Наташа начала выбирать места поближе к выходу, проверять пульс, отказываться от поездок. Теперь она боялась ещё и того момента, когда снова станет страшно.
После обследования она начала лечение. На когнитивно-поведенческой терапии училась иначе реагировать на сердцебиение и головокружение, постепенно возвращалась к занятиям, которых стала избегать. Такая работа используется при паническом расстройстве: страх телесных ощущений сам может поддерживать круг паники.
Но о родителях Наташа долго говорила осторожно. Сразу уточняла, что они хорошие, просто жизнь у них тяжёлая. Вспоминала, что её кормили, возили на море, покупали книги. Ей казалось непорядочным рассказывать о жестокости людей, которые однажды купили ей велосипед.
Особенно трудно было из-за редких хороших дней.
Мама могла положить ей в сумку домашний пирог. Отец — проверить колёса перед дальней поездкой. Наташа потом неделями держалась за эти минуты. Пыталась понять, какой она была в тот день, что сказала правильно, чего не стала рассказывать.
Она искала способ заслужить постоянное тепло у людей, которые выдавали его изредка. И каждый раз винила себя, когда оно заканчивалось.
Однажды после тяжёлой недели она всё-таки приехала без пакетов. Сил хватило только добраться. Хотелось немного посидеть на знакомой кухне, пока кто-нибудь другой поставит чайник.
Мать заметила её пустые руки ещё в прихожей. За чаем напомнила, сколько всего делает для дочери, и спросила, когда та уже научится думать о ком-нибудь, кроме себя.
Наташа привычно начала объяснять. Потом заметила, что сидит на самом краю стула, сцепив руки между коленями, и пытается заслужить право на усталость.
Ей было тридцать семь. Она приехала к маме, потому что ей было плохо. Теперь нужно было утешить маму тем, что с дочерью всё нормально.
В тот день Наташа уехала раньше.
В машине дрожали руки. Она долго не могла вставить ключ в замок зажигания и злилась на себя: даже уйти спокойно не умеет. Дома ещё несколько раз брала телефон, чтобы извиниться.
Облегчение не наступило сразу. Сначала пришло горе.
Пришлось признать, что она годами ждала вполне определённого человека: маму, которая выслушает и не использует услышанное против неё. Папу, рядом с которым можно испугаться и не стать за это смешной.
Ждала их от людей, которые уже были её родителями.
Самым трудным оказалось перестать путать тех, к кому ей хотелось прийти, с теми, кто действительно открывал дверь.
Позже Наташа говорила, что паника будто выбивала её из иллюзии любви. В этом образе было её собственное переживание: больше не получалось спокойно повторять, что всё хорошо, пока после каждого визита она по кусочкам собирала себя обратно.
Она продолжала лечиться. Приступы ещё случались. Иногда после спокойного месяца становилось хуже, и очень хотелось решить, что все усилия напрасны. Но постепенно Наташа меньше боялась самих ощущений и лучше понимала, какая помощь ей нужна.
В отношениях с родителями тоже появились изменения. Она стала реже приезжать. Завершала разговор, когда начинались оскорбления. Не приносила им самые уязвимые части своей жизни в надежде, что на этот раз обойдутся бережно.
Мама называла это холодностью. Наташа впервые позволила ей остаться недовольной.
Свободные воскресенья сначала казались неправильными. Она ходила по квартире, переставляла вещи и прислушивалась к телефону. Потом начала встречаться с подругой, с которой раньше постоянно переносила встречи. Записалась на занятия, которые давно хотела попробовать. Купила билеты в небольшой город, где никогда не была.
Однажды вечером ей снова стало тревожно. Она написала подруге и попросила приехать.
Пока та добиралась, Наташа зачем-то принялась убирать кухню. Вытирала чистую столешницу, перекладывала печенье на тарелку. Хотелось сделать хоть что-нибудь, чтобы человек не пожалел, что потратил на неё время.
Подруга пришла с мокрыми от дождя волосами. Сняла куртку, сама нашла чашки. Наташа начала извиняться за своё состояние и вдруг расплакалась — некрасиво, с красным носом, не успев отвернуться.
Чайник вскипел и выключился. На кухне стало тихо.
Никто не потребовал, чтобы она сначала успокоилась, а потом приходила."
...
Наташа поправляла волосы, поднимала пакеты повыше и звонила.
Она привозила хороший творог с рынка, лекарства отцу, что-нибудь к чаю. Заранее придумывала ответы на вопросы о работе и личной жизни. Некоторые новости оставляла за дверью: повышение наверняка вызовет разговор о том, почему до сих пор такая маленькая зарплата, а расставание с мужчиной — о том, что с её характером иначе и быть не могло.
Наташа очень тщательно готовилась к месту, которое называла домом.
В детстве она умела определять мамино настроение по тому, как та открывала кухонный шкаф. Если дверца ударялась о стену, лучше было подождать с вопросом. Если отец молча выключал телевизор при её появлении, стоило сразу вспомнить, что она сделала не так.
Когда Наташу обижали в школе, дома прежде всего выясняли, чем она это заслужила. Когда она плакала, отец раздражался, а мать говорила, что от этих концертов у неё поднимается давление. Наташа уходила в ванную и включала воду. Иногда стояла там так долго, что приходилось намочить волосы: иначе непонятно, чем она занималась.
У неё были живые родители, своя кровать и ключ на шнурке. Не было взрослого, к которому можно было прийти со всем, что не помещалось внутри.
Потом появилась отдельная квартира. Работа. Собственные деньги. Наташа могла купить себе зимние сапоги, не объясняя, почему старые уже невозможно носить. Могла возвращаться поздно, оставлять чашку на столе, болеть без разрешения.
Но по воскресеньям всё равно ехала к родителям. Иногда всю дорогу представляла, как мама откроет дверь и обрадуется именно ей — ещё до того, как увидит пакеты.
Первая паническая атака случилась в автобусе.
Наташа ехала с работы и читала сообщение коллеги. Внезапно сердце забилось так сильно, что она отодвинула телефон и прижала ладонь к груди. Стало трудно дышать, пальцы онемели. Она была уверена, что сейчас потеряет сознание, а люди решат, что она пьяная, и никто не поможет.
На следующей остановке вышла. Ноги плохо слушались. Женщина, стоявшая рядом, вызвала скорую и осталась с ней до приезда врачей.
Пока Наташу осматривали, она позвонила маме. Та спросила, что дочь опять себе накрутила. Наташа услышала в трубке отцовский голос: занималась бы делом — не было бы времени на дурь.
Она закончила разговор и извинилась перед врачом за беспокойство.
Приступы повторялись. В магазине, дома перед сном, однажды за рабочим столом. Наташа начала выбирать места поближе к выходу, проверять пульс, отказываться от поездок. Теперь она боялась ещё и того момента, когда снова станет страшно.
После обследования она начала лечение. На когнитивно-поведенческой терапии училась иначе реагировать на сердцебиение и головокружение, постепенно возвращалась к занятиям, которых стала избегать. Такая работа используется при паническом расстройстве: страх телесных ощущений сам может поддерживать круг паники.
Но о родителях Наташа долго говорила осторожно. Сразу уточняла, что они хорошие, просто жизнь у них тяжёлая. Вспоминала, что её кормили, возили на море, покупали книги. Ей казалось непорядочным рассказывать о жестокости людей, которые однажды купили ей велосипед.
Особенно трудно было из-за редких хороших дней.
Мама могла положить ей в сумку домашний пирог. Отец — проверить колёса перед дальней поездкой. Наташа потом неделями держалась за эти минуты. Пыталась понять, какой она была в тот день, что сказала правильно, чего не стала рассказывать.
Она искала способ заслужить постоянное тепло у людей, которые выдавали его изредка. И каждый раз винила себя, когда оно заканчивалось.
Однажды после тяжёлой недели она всё-таки приехала без пакетов. Сил хватило только добраться. Хотелось немного посидеть на знакомой кухне, пока кто-нибудь другой поставит чайник.
Мать заметила её пустые руки ещё в прихожей. За чаем напомнила, сколько всего делает для дочери, и спросила, когда та уже научится думать о ком-нибудь, кроме себя.
Наташа привычно начала объяснять. Потом заметила, что сидит на самом краю стула, сцепив руки между коленями, и пытается заслужить право на усталость.
Ей было тридцать семь. Она приехала к маме, потому что ей было плохо. Теперь нужно было утешить маму тем, что с дочерью всё нормально.
В тот день Наташа уехала раньше.
В машине дрожали руки. Она долго не могла вставить ключ в замок зажигания и злилась на себя: даже уйти спокойно не умеет. Дома ещё несколько раз брала телефон, чтобы извиниться.
Облегчение не наступило сразу. Сначала пришло горе.
Пришлось признать, что она годами ждала вполне определённого человека: маму, которая выслушает и не использует услышанное против неё. Папу, рядом с которым можно испугаться и не стать за это смешной.
Ждала их от людей, которые уже были её родителями.
Самым трудным оказалось перестать путать тех, к кому ей хотелось прийти, с теми, кто действительно открывал дверь.
Позже Наташа говорила, что паника будто выбивала её из иллюзии любви. В этом образе было её собственное переживание: больше не получалось спокойно повторять, что всё хорошо, пока после каждого визита она по кусочкам собирала себя обратно.
Она продолжала лечиться. Приступы ещё случались. Иногда после спокойного месяца становилось хуже, и очень хотелось решить, что все усилия напрасны. Но постепенно Наташа меньше боялась самих ощущений и лучше понимала, какая помощь ей нужна.
В отношениях с родителями тоже появились изменения. Она стала реже приезжать. Завершала разговор, когда начинались оскорбления. Не приносила им самые уязвимые части своей жизни в надежде, что на этот раз обойдутся бережно.
Мама называла это холодностью. Наташа впервые позволила ей остаться недовольной.
Свободные воскресенья сначала казались неправильными. Она ходила по квартире, переставляла вещи и прислушивалась к телефону. Потом начала встречаться с подругой, с которой раньше постоянно переносила встречи. Записалась на занятия, которые давно хотела попробовать. Купила билеты в небольшой город, где никогда не была.
Однажды вечером ей снова стало тревожно. Она написала подруге и попросила приехать.
Пока та добиралась, Наташа зачем-то принялась убирать кухню. Вытирала чистую столешницу, перекладывала печенье на тарелку. Хотелось сделать хоть что-нибудь, чтобы человек не пожалел, что потратил на неё время.
Подруга пришла с мокрыми от дождя волосами. Сняла куртку, сама нашла чашки. Наташа начала извиняться за своё состояние и вдруг расплакалась — некрасиво, с красным носом, не успев отвернуться.
Чайник вскипел и выключился. На кухне стало тихо.
Никто не потребовал, чтобы она сначала успокоилась, а потом приходила."
...