Рэй Брэдбери "Дзен в искусстве написания книг"

[Борис]

..не прыгать. По причине, которая многим форумчанам не очевидна.

Ну могу предположить вариант что не прыгать в прстель по принципу профессора П - не хочу. Не потому что она воняет, или страшная и жирная толстуха, кривая косая уродина, злобная тварь и ваще ведьма🙂

 

[dok34.ru]

"Смешная история.
Девушка написала роман в жанре фэнтези. Ну, придуманный мир, в нем живут два условных народа, поклоняются разным богам, издревле враждуют. Роман не читал, но допустим, что хороший.
Отдаёт в издательство.
Ей возвращают с пометками по всему тексту. Цитирую по памяти, конечно. На фразу "Их злые боги требуют убивать нас" - пометка "оскорбление религии, разжигание религиозной розни". На фразу "Все эти подонки только и мечтают, нас всех убить" - пометка "оскорбление чести и достоинства личности, разжигание межнациональной розни".

Еще раз повторим - вымышленный мир, вымышленные народы, вымышленные боги, вымышленные войны. К нашему миру отношения не имеют.

Пометки, конечно, делала нейросеть. А у издателей и нет времени самим все проверять (даже если проверить - кто возьмет на себя ответственность сказать "товарищи, да мы что, охренели?")

Другой знакомый пишет роман. И вдруг грустно говорит: "Наверное, не стану продолжать". Спрашиваю: "А что там у тебя? Кровавая оргия в марсианском аду? Малолетние курят запретное и предаются порочному?" Нет, говорит. Там у него планета, на которую в будущем слетелись представители всех религий (потому что не хотят жить среди атеистов). "А!" - говорю я. "И ты там глумишься над религиями?" "Да нет же, наоборот! Но дело в том, что у меня там на планете нет православных. Они не полетели".
Я в недоумении. "И что?"
"А вдруг православные обидятся?"
"На что?"
"Не знаю. На то, что их там нет. А если их отправить на эту планету, так на то, что они там есть".

Боюсь, он не допишет.

Я, в общем, к чему. Нельзя, конечно, ругать религии и народы. Пропагандировать наркотики и разврат. Но - фантастика, если это не развлекуха в духе "Как я попал в прошлое, помог Сталину победить фашистов и сыграл на гитаре все песни Высоцкого", работает с моделями будущего, настоящего и прошлого. Исследует миры. Границы. Глубины. Мотивы. Варианты.

Фантастика, когда она литература, не может походить на книжку для дошкольника "Как зайчик и лисенок подружились и вместе цветочки собирали".

А то я помню хорошо фантастику в СССР. Будущее там было только одно, коммунистическое, ибо победа коммунизма неизбежна. (Коммунизм, как высшая форма религии, был неприкасаем). Секса не было, максимум - можно было со сломавшимся звездолетом (уйди, автозамена, не предлагай звездочета, не подводи под статью!) потрахаться. Хорошие всегда побеждали, плохие проигрывали, отдельные недостатки имелись либо когда кто-то кое-где у нас порой, либо когда высокие идеи научного поиска вступали в противоречие с высокими идеями еще более научного поиска. Даже попытки поговорить серьезно о чем-то в рамках базовой теории марксизма приводили к проблемам и у Ефремова, и у Стругацких.

Хорошо в итоге получилось, как считаете? Нет-нет, отвечать не надо, ненавижу вопросы в конце статей."
...🙂

 

[dok34.ru]

"Включил телевизор.
Шла программа о здоровье. В эфир позвонила женщина пятидесяти лет и спросила, что такое изжога. "Ведь нет такого медицинского термина? А еще иногда говорят изжога-изжога, а это что такое?"

Задумался о нелегкой судьбе людей с железным здоровьем, забаненых в Яндексе (меня, кстати, банил однажды - писал, "много вопросов задаете, вы, наверное, бот") и пытающихся адаптироваться на Земле инопланетян.

Потом с грустью подумал, что последние годы отвечаю на все большее количество вопросов в телевикторинах, даже когда знатоки и умники пасуют. Тут одно из двух, либо я с годами умнею, либо средний уровень интеллекта падает. Решил с целью душевного спокойствия вопреки очевидному считать, что это я умнею.

Зашел в почту, зачистил очередные письма от осенних людей. Тут и вспомнил, что хотел написать в блог.

Собственно говоря, я задумался о деконструкции мифов. Любая структура и идеология состоит не только из официальных "правил строителей коммунизма", к примеру. Но еще и из мифа вокруг. Есть миф изобразительный - к примеру, совершенно чудесен был миф соцреализма, с картинами, на которых колосились тучные поля, среди которых молодой комбайнер в расстегнутой рубахе стоял у кабины комбайна и, приложив руку ко лбу озирал объем предстоящей работы... или с картинами, где седовласый врач с молодой коллегой осматривали больного (а за окнами - многоэтажки)... или с картиной, на которой дети весело бежали в школу, размахивая портфелями... или дети клеили модель самолетика, хмуря юные лбы и сжимая в руках инструменты... или мудрый чабан стоял на горе на фоне отары...

В кино при СССР тоже такое было. Но все в основном было про настоящее и прошлое. Миф о будущем пытались конструировать только в книжках, и полноценным он вышел только у двух писателей: братьев Стругацких (раннего и отчасти среднего периода творчества) и Кира Булычева. Хитроумный Булычев сразу убежал на плодородные земли детской фантастики, где не нужно было говорить про коммунизм, а просто сказать: "будущее клевое, мороженка бесплатно, а еще можно на метро скататься из Москвы в Крым". А Стругацкие придумали мир Полдня, в котором попытались хоть как-то (воспитание и наука) создать жизнеспособный коммунизм.

И вот эти два мифа, они тревожат и по сию пору, ибо оказались крепче, чем СССР, КПСС и Советская Армия. Поскольку так или иначе - это коммунизм, причем с человеческим лицом и мороженкой. Бороться с мифами напрямую невозможно, они от этого только крепнут и растут. К счастью, читают сейчас куда меньше, тем более старые книжки, поэтому есть куда более удобный метод - деконструкция мифа. Каюсь, в девяностые я и сам приложил руку, написав "Звезды - холодные игрушки", хоть изначально такой цели и не ставил. Но в целом метод очень рабочий. Ну кто там станет лезть в текст, кроме некоторого количества олдов? А миф легко поддается деконструкции, на то он и миф, он всегда требует изначального фантастического допущения, которое есть его ахиллесова пята и краеугольный камень.

Интересно, что многие страны (как же мне надоело это говорить) прекрасно понимают ценность мифа, даже если он изложен с другой социальной и политической позиции. И Великобритания, и Китай, и даже отчасти (но вот они отчасти) США понимают, что мифы, даже мифы прошлого, ложатся в фундамент настоящего и помогают создавать мифы будущего. Старый миф - в отличие от идеологии - не является рабочим инструментом политики. Он лишь почва под ногами.
Но именно этим и важен.

Ладно, пошел "Первого" дальше писать."
...мифы...они разные, не только политические или экономические🙂
Гендерные/сексуальные нас тоже таки волнуют 🙂

 

[dok34.ru]

"На стене в классе висели буквы древнеславянской азбуки.
Азъ, Буки… Веди… Глаголь… Добро… Есть… Живете… Зело… Земля… Иже… Како… Люди… Мыслете… Наш… Он… Покои… Рцы… Слово… Твердо… Хер… Цы… Червь… Ша… Шта…
Каждая из букв превращалась в образ, который можно потрогать. Мы с Кефиром смотрели на них и смеялись.
— Хер, рцы, херцыыы… — выли мы, валясь под парту.
Нас рассадили. Но это ничего не меняло. Кефир был не просто двоечником. Он был человеком, из-за которого я смеялся до колик. Который продлил мою жизнь лет до тысячи.
У него дома жили кролики, мыши, хомяки, кот Рыжик и собака Герда — и всё это дышало свободой.
Однажды мы с Валькирией пришли к нему смотреть кроликов. Кефир вынес клетку во двор, чтобы показать их во всей красе. У одного были длинные уши и подозрительно умный взгляд.
— Этот — Кипелов, — сказала Валькирия.
— Почему Кипелов? — спросил Кефир.
— Потому что красивый.
Кефир посмотрел на кролика. Кролик посмотрел на Валькирию.
— Ладно, — сказал Кефир. — Пусть будет Кипелов.
Валькирия относилась к Кефиру по-матерински.
— Утю-тю. Хочешь, усыновлю?
Потом мы поднялись к нему в мансарду, которую он называл «масандрой», слушать музыку. У Кефира играло что-то электронное, с синтезаторами.
Валькирия послушала немного, поморщилась и сказала:
— Долой эти дрыгалки. Даёшь Кипелова!
И достала из сумки кассету с «Арией». «Кровь за кровь».
Кефир пожал плечами и поставил «Арию». Он любил евродэнс, но называл себя меломаном. Поэтому: «Ария» так «Ария». Тем более что на его крутой аппаратуре она звучала.
И вдруг мне показалось, что мы не в мансарде, а в каком-то сказочном королевстве: Кефир — владыка терема, Валькирия — принцесса, я — князь какой-нибудь.
А вообще в нашем королевстве всё бы пошло кувырком, потому что все бы там денно и нощно смеялись. Борода называл это «смехуёчки», и это слово нам так понравилось, что мы взяли его на вооружение.
— Смехуёчки.
— Херцы.
— В психиатрическое учреждения до полного излечения и возвращения в нормальный социум, — ставил нам диагноз Макс, который, как оказалось, не только чекист, но и психиатр.
Мы с Кефиром смеялись над портретом Андрея Боголюбского, похожего на ложку, в учебнике. Мы приспособили нашему приятелю, Андрюхе Кондратову, Кондрату, погоняло «Боголюбский». И достали его:
— У тебя, Кондрат, шея длинная, как у Боголюбского. Ты бога любишь, башкой об пол бьёсси, и у тебя потому шея дли-и-инная.
Смеялись над всеми. Над Сусаниным. Над Лжедмитрием. Над Шуйским. Над поляками.
Только про Ивана Грозного говорили:
— Вот это дядя.
— Встреться вам этот «дядя», — посмотрел бы я на вас, — хмыкал Макс.
— Да он же дед… сидел бы в богадельне и Моцарта слушал, — смеялся Кефир. — Я бы ему херцы показал — он бы помер от смеха.
Макс только качал головой:
— Идиоты.
Я тоже, конечно, хорош. Кефир на уроках постоянно тушевался, когда учителя призывали к ответу, и тянулся за подсказкой ко мне. На трудах он сидел передо мной. И однажды Борода грозно спросил:
— Перечислите пороки древесины.
Кефир, вытянув шею, поворотился ко мне.
Я ему шепчу:
— Железняк.
Он радостно выкрикивает Бороде:
— Железняк!
Борода громогласно:
— Какой ещё на хуй железняк?
Ну и хохот громогласный.
Однажды Кефир завёл 96-страничную тетрадь.
Писал и писал месяцами. Попробовал бы его кто-нибудь заставить писать так самозабвенно сочинения или контрольные. А тут ручки ломались, бумага дымилась.
Никому не показывал. Когда, наконец, закончил, Кефир открыл её, мне показалось, что мы открываем дверь в другой мир. То самое королевство кривых.
Он развернул её и прочёл голосом Ельцина:
— Дела давнишние, старина, панимаешь… Жил, значит, царь, старый, панимаешь, и хрен у него, панимаешь, уже не тот. И надоел всем этот царь, панимаешь. И водочку любил, панимаешь. И позвал он своих сыновей, панимаешь, говорит, панимаешь: я вам вот что, херцы вы мои, панимаешь, скажу, вам жениться надобно, полудурки.
А ну-ка, панимаешь, берите луки и стрелы — и идите в чисто поле. Чтобы, херцы вы мои, летело оно так вот высоко-высоко… в небо синее. И чтобы, значит, панимаешь, баб вы себе нашли, пока я копыта не отбросил. А то, панимаешь, совсем я плох стал… Я устал, я ухожу…
И младший, панимаешь, звали его Дуралей, притащил домой лягушонку в коробчонке, панимаешь. Смеялись над ним все: херцы ты, говорят, тупое, панимаешь. С лягушкой будешь жить… А лягушка-то ожила и стала бабой хоть куда. Жопа, сиськи… панимаешь. Хозяйка, панимаешь...

Сочинил он её — и добавил туда Ивана Грозного, Сталина, нашего Макса, нескольких одноклассников и одноклассниц. Валькирию добавил, конечно.
— И прилетела к ним Валькирия на драконе, панимаешь. Дракон плевался огнём, панимаешь, а Валькирия всё говорила: долой эти дрыгалки, панимаешь. Даёшь, панимаешь, Кипелова, а не то замочу.
Она била Змея Горыныча и прочих супостатов наравне с Ильёй Муромцем. Могла и Илье Муромцу дать в рог. С учётом, что в классе был Илья, тоже наш приятель, который однажды схлопотал от Валькирии, а ещё мы постоянно над ним угорали, что он ходит с дедом на рыбалку, прототипом Муромца он и стал.
— И был у них Илья Муромец, панимаешь, но он всё время в туалете сидел, панимаешь, и Талькова слушал. А потом выходил и говорил: эх, хвост, чешуя, не поймал я ничего, панимаешь.
В сказке даже Борода был.
— И был у них Борода-Кощей, панимаешь. Он всем говорил: Идите за станок, панимаешь, а не то я вас в железняк обращу.
Меня тоже добавил.
Сделал почему-то князем Колбасой.
— И был у них князь Колбаса, панимаешь. Он всё время смеялся, панимаешь, и от этого все вокруг тоже смеялись, панимаешь. Ничего не могли делать, только смеялись. Но однажды злая колдунья Екатерина Вторая заколдовала, и не смог князь Колбаса смеяться, закручинился. И поехал он в тридесятое королевство искать смехуёчек…
Тетрадь пошла по рукам. Дошла до директора
— до Екатерины II. Маму Кефира — Люду —
вызвали в школу. Но ему ничего не было.
— Как воспитывать сына — я разберусь сама, без ваших советов.
В его доме вообще не любили слово «надо». Там любили слово «интересно». И «весело».
Любили мы мутузиться. Не так зло, как это в школе бывало. А по-дружески. Но вообще бывало распалялись, обзывая друг друга.
— Ты херцы.
— А ты жопа.
— Ты колбаса.
— А ты Гусь Хрустальный.
— а ты Конь-Колодезный.
— Сам ты майонезный. Майонезный херец! Херц.
— Мин Херц!

Мне кажется, учителя так и не нашли к нему подхода. Двоечник, говорили, круглый, что с него взять. А ведь Кефир писал сказки, разбирался в автомеханике, плотничал, разводил кроликов, хорошо считал деньги, копил на крутую аппаратуру и с интересом поддерживал разговоры по истории. Даром что без отца рос, но там и крестный, работавший таксистом, служил примером, научил машины чинить. Или ремонт делать. С другой стороны, Крестный жил в правом крыле дома, обособленно. Он был похож на стильного бандита из французского кино, с крестом большим на груди. И мы любили обсуждать, как он к себе баб водит. Однажды Кефир с гаммой эмоций самых разных на лице, поведал мне:
— Однажды заглядываю в комнату к Крестному, а там на коленях девушка стоит, голая, а он её резиновым... херцом по лбу стукает. Я аж взвизгнул, убежал. Меня потом Крестный отлавливает и говорит:
— Отношения, они штука сложная. Подрастёшь — поймёшь.
А однажды Кефира так вдохновили разговоры про Петра I, что мы помчали делать плот из баклашек, доплыли до середины водохранилища, да чуть не потонули. С берега нас тогда заприметили девчонки из кулинарного училища:
— Вот чудилы.
Мы их так заинтриговали, что потом с ними гуляли весь день. И всё лето. Но когда они поняли, что мы не собираемся поступать в мореходное училище, а они хотели себе моряков, то потеряли к нам интерес.
А потом мама Люда решила сделать из Кефира офицера.
Отдала его в кадетский корпус. Там он вывалил миску перловки на голову товарищу — и вылетел. Рассказывал об этом так, будто совершил принципиальный поступок:
— Смотрю на кашу, на него — и думаю: а чего бы и нет? Такие херцы, панимаешь.
И снова ржём до колик.
Пока его не было, я стал «заместителем» в смысле с его подругами и соседками по дому
— Фасолью и Ковырялкой, которых он раньше провожал со школы, гулял с которыми в школе.
С Фасолью и Ковырялкой я дурачился, слушал их смех. Они всё время требовали что-нибудь сладкое и мороженое.
Они любили дурачиться, эротично это мороженое поедая.
Ковырялка, святая простота, играя язычком и часто моргая глазами, говорила:
— А что, собственно, такое?
Фасоль и Ковырялка вконец обнаглели: требовали, чтобы я всё время провожал их до дома. А жил-то я немного в другой части района. В конце концов я стал их игнорить.
И они стали гнать пургу, что у нас с Кефиром роман и что я скучаю по нему.
Это было жестоко.
Это меня дико бесило.
Я же гулял с Асей, потом с Валькирией.
Вообще забавно: мы с Кефиром дружили с девочками больше, чем другие. Мы были аномалией от начала и до конца.
Учительница русского Семиречная как-то сказала:
— Это потому что вы интеллигенция.
Тогда я впервые услышал это слово по отношению к себе.
Хороша интеллигенция: двоечники, троечники. Прогульщики. Покуривают. Матерные сказки сочиняют.
По словам Бороды, интеллигенция — говно народа. Он любил это повторять.
— Ну-ка, вставай за станок, будем из тебя говно это трудовым почином выжимать.
Любил повторять, неважно, кому из нас.
А Кефир переиначил слово интеллигенция на «херцылегенция».
И вот он вернулся из своего кадетского корпуса.
И вот летом перед восьмым классом встречаю на «Отпетых мошенниках» Фасоль и Ковырялку.
— Твой любимый дружок Кефир возвращается в школу, — сказали они. — Смотри, смотри, какое у него счастливое лицо. Точно влюблён.
— Да пошли вы, — засмеялся я.
Конечно, я радовался.
С грудью колесом Кефир вернулся, с историей про шпингалет, из которого Мосин сделал первый вариант винтовки, с новостью про Кутузова одноглазого, про то, как Жуков ругался матом при Сталине.
Мы пошли в тот самый класс.
Прямо к стене.
Буквы были на месте.
«Хер» и «рцы».
— Херцы! — сказал Кефир.
И нас задушил смех. "
...ну, пусть 18+🙂
Гетеро тут или таки гомо или вообще таки шо?😉
Да, гомосегрегация и прочие блоки с реакцией в форме смеха тут показана наглядно вроде?😉

 

[dok34.ru]

"В нашем Атласе уже живут печаль и радость. Но есть состояние, которое не требует перевода, потому что оно поселяется в теле раньше, чем мы находим для него слова. Это тревога. И если прислушаться, можно услышать, как разные языки «рисуют» этот внутренний шум совершенно по-разному.

Возьмем китайский мир. Здесь есть очень точное понятие 心猿意马 (xīnyuán-yìmǎ). Дословно: «сердце-обезьяна и воля-лошадь». Китайская традиция видит тревогу не как болезнь, а как потерю контроля над собственным внутренним зоопарком. Сердце скачет, как обезьяна с ветки на ветку, а мысли несутся вскачь, как необъезженный конь, унося тебя в будущее, которого еще нет и которое пугает тебя свой неопределенностью. Это тот самый шум, который мешает сосредоточиться на самом выборе пути.

Если на Востоке тревога — это бегство, то Запад пошел через физику чувств. Английское anxiety восходит к латинскому angere — «сжимать, душить». Это не скачущие мысли, это сужение пространства. Нехватка воздуха, давление на грудную клетку. Английская тревога — это всегда реакция на внешнее давление, когда мир становится тесен, а ты пытаешься выжить здесь и сейчас.

А в русском языке слово «тревога» уводит нас к глаголу «теребить». Это не удушье и не скачки. Это когда что-то постоянно теребит тебя изнутри, не давая замереть. Внутренний переполох, который невозможно остановить, пока ты не назовешь его имя. Помните, мы говорили, что русская печаль — это огонь? Так вот, русская тревога — это не огонь, это непрекращающееся беспокойное движение, которое не дает обрести покой.

Три мира, три способа чувствовать одно и то же:

Китайский — Хаос и потеря контроля.

Английский — Сжатие и удушье.

Русский — Теребление и внутренняя суматоха.

Переводчики часто говорят, что тревогу невозможно передать буквально — её можно только «отыграть» ритмом текста, короткими рублеными фразами, дыханием.

Иногда, чтобы перестать тревожиться, достаточно просто подобрать правильное слово и назвать этот внутренний шум по имени. Или чтобы просто кто-то сказал что ты – достаточно хорош. "
...скажем так - победа возможна 🙂
Даже если Обезьяна командует сердцем и всем остальным🙂

 

[Dantes]

"На стене в классе висели буквы древнеславянской азбуки.
Азъ, Буки… Веди… Глаголь… Добро… Есть… Живете… Зело… Земля… Иже… Како… Люди… Мыслете… Наш… Он… Покои… Рцы… Слово… Твердо… Хер… Цы… Червь… Ша… Шта…
Каждая из букв превращалась в образ, который можно потрогать. Мы с Кефиром смотрели на них и смеялись.
— Хер, рцы, херцыыы… — выли мы, валясь под парту.
Нас рассадили. Но это ничего не меняло. Кефир был не просто двоечником. Он был человеком, из-за которого я смеялся до колик. Который продлил мою жизнь лет до тысячи.
У него дома жили кролики, мыши, хомяки, кот Рыжик и собака Герда — и всё это дышало свободой.
Однажды мы с Валькирией пришли к нему смотреть кроликов. Кефир вынес клетку во двор, чтобы показать их во всей красе. У одного были длинные уши и подозрительно умный взгляд.
— Этот — Кипелов, — сказала Валькирия.
— Почему Кипелов? — спросил Кефир.
— Потому что красивый.
Кефир посмотрел на кролика. Кролик посмотрел на Валькирию.
— Ладно, — сказал Кефир. — Пусть будет Кипелов.
Валькирия относилась к Кефиру по-матерински.
— Утю-тю. Хочешь, усыновлю?
Потом мы поднялись к нему в мансарду, которую он называл «масандрой», слушать музыку. У Кефира играло что-то электронное, с синтезаторами.
Валькирия послушала немного, поморщилась и сказала:
— Долой эти дрыгалки. Даёшь Кипелова!
И достала из сумки кассету с «Арией». «Кровь за кровь».
Кефир пожал плечами и поставил «Арию». Он любил евродэнс, но называл себя меломаном. Поэтому: «Ария» так «Ария». Тем более что на его крутой аппаратуре она звучала.
И вдруг мне показалось, что мы не в мансарде, а в каком-то сказочном королевстве: Кефир — владыка терема, Валькирия — принцесса, я — князь какой-нибудь.
А вообще в нашем королевстве всё бы пошло кувырком, потому что все бы там денно и нощно смеялись. Борода называл это «смехуёчки», и это слово нам так понравилось, что мы взяли его на вооружение.
— Смехуёчки.
— Херцы.
— В психиатрическое учреждения до полного излечения и возвращения в нормальный социум, — ставил нам диагноз Макс, который, как оказалось, не только чекист, но и психиатр.
Мы с Кефиром смеялись над портретом Андрея Боголюбского, похожего на ложку, в учебнике. Мы приспособили нашему приятелю, Андрюхе Кондратову, Кондрату, погоняло «Боголюбский». И достали его:
— У тебя, Кондрат, шея длинная, как у Боголюбского. Ты бога любишь, башкой об пол бьёсси, и у тебя потому шея дли-и-инная.
Смеялись над всеми. Над Сусаниным. Над Лжедмитрием. Над Шуйским. Над поляками.
Только про Ивана Грозного говорили:
— Вот это дядя.
— Встреться вам этот «дядя», — посмотрел бы я на вас, — хмыкал Макс.
— Да он же дед… сидел бы в богадельне и Моцарта слушал, — смеялся Кефир. — Я бы ему херцы показал — он бы помер от смеха.
Макс только качал головой:
— Идиоты.
Я тоже, конечно, хорош. Кефир на уроках постоянно тушевался, когда учителя призывали к ответу, и тянулся за подсказкой ко мне. На трудах он сидел передо мной. И однажды Борода грозно спросил:
— Перечислите пороки древесины.
Кефир, вытянув шею, поворотился ко мне.
Я ему шепчу:
— Железняк.
Он радостно выкрикивает Бороде:
— Железняк!
Борода громогласно:
— Какой ещё на хуй железняк?
Ну и хохот громогласный.
Однажды Кефир завёл 96-страничную тетрадь.
Писал и писал месяцами. Попробовал бы его кто-нибудь заставить писать так самозабвенно сочинения или контрольные. А тут ручки ломались, бумага дымилась.
Никому не показывал. Когда, наконец, закончил, Кефир открыл её, мне показалось, что мы открываем дверь в другой мир. То самое королевство кривых.
Он развернул её и прочёл голосом Ельцина:
— Дела давнишние, старина, панимаешь… Жил, значит, царь, старый, панимаешь, и хрен у него, панимаешь, уже не тот. И надоел всем этот царь, панимаешь. И водочку любил, панимаешь. И позвал он своих сыновей, панимаешь, говорит, панимаешь: я вам вот что, херцы вы мои, панимаешь, скажу, вам жениться надобно, полудурки.
А ну-ка, панимаешь, берите луки и стрелы — и идите в чисто поле. Чтобы, херцы вы мои, летело оно так вот высоко-высоко… в небо синее. И чтобы, значит, панимаешь, баб вы себе нашли, пока я копыта не отбросил. А то, панимаешь, совсем я плох стал… Я устал, я ухожу…
И младший, панимаешь, звали его Дуралей, притащил домой лягушонку в коробчонке, панимаешь. Смеялись над ним все: херцы ты, говорят, тупое, панимаешь. С лягушкой будешь жить… А лягушка-то ожила и стала бабой хоть куда. Жопа, сиськи… панимаешь. Хозяйка, панимаешь...

Сочинил он её — и добавил туда Ивана Грозного, Сталина, нашего Макса, нескольких одноклассников и одноклассниц. Валькирию добавил, конечно.
— И прилетела к ним Валькирия на драконе, панимаешь. Дракон плевался огнём, панимаешь, а Валькирия всё говорила: долой эти дрыгалки, панимаешь. Даёшь, панимаешь, Кипелова, а не то замочу.
Она била Змея Горыныча и прочих супостатов наравне с Ильёй Муромцем. Могла и Илье Муромцу дать в рог. С учётом, что в классе был Илья, тоже наш приятель, который однажды схлопотал от Валькирии, а ещё мы постоянно над ним угорали, что он ходит с дедом на рыбалку, прототипом Муромца он и стал.
— И был у них Илья Муромец, панимаешь, но он всё время в туалете сидел, панимаешь, и Талькова слушал. А потом выходил и говорил: эх, хвост, чешуя, не поймал я ничего, панимаешь.
В сказке даже Борода был.
— И был у них Борода-Кощей, панимаешь. Он всем говорил: Идите за станок, панимаешь, а не то я вас в железняк обращу.
Меня тоже добавил.
Сделал почему-то князем Колбасой.
— И был у них князь Колбаса, панимаешь. Он всё время смеялся, панимаешь, и от этого все вокруг тоже смеялись, панимаешь. Ничего не могли делать, только смеялись. Но однажды злая колдунья Екатерина Вторая заколдовала, и не смог князь Колбаса смеяться, закручинился. И поехал он в тридесятое королевство искать смехуёчек…
Тетрадь пошла по рукам. Дошла до директора
— до Екатерины II. Маму Кефира — Люду —
вызвали в школу. Но ему ничего не было.
— Как воспитывать сына — я разберусь сама, без ваших советов.
В его доме вообще не любили слово «надо». Там любили слово «интересно». И «весело».
Любили мы мутузиться. Не так зло, как это в школе бывало. А по-дружески. Но вообще бывало распалялись, обзывая друг друга.
— Ты херцы.
— А ты жопа.
— Ты колбаса.
— А ты Гусь Хрустальный.
— а ты Конь-Колодезный.
— Сам ты майонезный. Майонезный херец! Херц.
— Мин Херц!

Мне кажется, учителя так и не нашли к нему подхода. Двоечник, говорили, круглый, что с него взять. А ведь Кефир писал сказки, разбирался в автомеханике, плотничал, разводил кроликов, хорошо считал деньги, копил на крутую аппаратуру и с интересом поддерживал разговоры по истории. Даром что без отца рос, но там и крестный, работавший таксистом, служил примером, научил машины чинить. Или ремонт делать. С другой стороны, Крестный жил в правом крыле дома, обособленно. Он был похож на стильного бандита из французского кино, с крестом большим на груди. И мы любили обсуждать, как он к себе баб водит. Однажды Кефир с гаммой эмоций самых разных на лице, поведал мне:
— Однажды заглядываю в комнату к Крестному, а там на коленях девушка стоит, голая, а он её резиновым... херцом по лбу стукает. Я аж взвизгнул, убежал. Меня потом Крестный отлавливает и говорит:
— Отношения, они штука сложная. Подрастёшь — поймёшь.
А однажды Кефира так вдохновили разговоры про Петра I, что мы помчали делать плот из баклашек, доплыли до середины водохранилища, да чуть не потонули. С берега нас тогда заприметили девчонки из кулинарного училища:
— Вот чудилы.
Мы их так заинтриговали, что потом с ними гуляли весь день. И всё лето. Но когда они поняли, что мы не собираемся поступать в мореходное училище, а они хотели себе моряков, то потеряли к нам интерес.
А потом мама Люда решила сделать из Кефира офицера.
Отдала его в кадетский корпус. Там он вывалил миску перловки на голову товарищу — и вылетел. Рассказывал об этом так, будто совершил принципиальный поступок:
— Смотрю на кашу, на него — и думаю: а чего бы и нет? Такие херцы, панимаешь.
И снова ржём до колик.
Пока его не было, я стал «заместителем» в смысле с его подругами и соседками по дому
— Фасолью и Ковырялкой, которых он раньше провожал со школы, гулял с которыми в школе.
С Фасолью и Ковырялкой я дурачился, слушал их смех. Они всё время требовали что-нибудь сладкое и мороженое.
Они любили дурачиться, эротично это мороженое поедая.
Ковырялка, святая простота, играя язычком и часто моргая глазами, говорила:
— А что, собственно, такое?
Фасоль и Ковырялка вконец обнаглели: требовали, чтобы я всё время провожал их до дома. А жил-то я немного в другой части района. В конце концов я стал их игнорить.
И они стали гнать пургу, что у нас с Кефиром роман и что я скучаю по нему.
Это было жестоко.
Это меня дико бесило.
Я же гулял с Асей, потом с Валькирией.
Вообще забавно: мы с Кефиром дружили с девочками больше, чем другие. Мы были аномалией от начала и до конца.
Учительница русского Семиречная как-то сказала:
— Это потому что вы интеллигенция.
Тогда я впервые услышал это слово по отношению к себе.
Хороша интеллигенция: двоечники, троечники. Прогульщики. Покуривают. Матерные сказки сочиняют.
По словам Бороды, интеллигенция — говно народа. Он любил это повторять.
— Ну-ка, вставай за станок, будем из тебя говно это трудовым почином выжимать.
Любил повторять, неважно, кому из нас.
А Кефир переиначил слово интеллигенция на «херцылегенция».
И вот он вернулся из своего кадетского корпуса.
И вот летом перед восьмым классом встречаю на «Отпетых мошенниках» Фасоль и Ковырялку.
— Твой любимый дружок Кефир возвращается в школу, — сказали они. — Смотри, смотри, какое у него счастливое лицо. Точно влюблён.
— Да пошли вы, — засмеялся я.
Конечно, я радовался.
С грудью колесом Кефир вернулся, с историей про шпингалет, из которого Мосин сделал первый вариант винтовки, с новостью про Кутузова одноглазого, про то, как Жуков ругался матом при Сталине.
Мы пошли в тот самый класс.
Прямо к стене.
Буквы были на месте.
«Хер» и «рцы».
— Херцы! — сказал Кефир.
И нас задушил смех. "
...ну, пусть 18+🙂
Гетеро тут или таки гомо или вообще таки шо?😉
Да, гомосегрегация и прочие блоки с реакцией в форме смеха тут показана наглядно вроде?😉

Гомосегрегация прикольная, но с девушками то тоже не плохо. Очень здоровско. Мне захотелось это почитать даже а не хранителя кладов. Я это - хулиган в душе.

Хулиганский интеллигент.

 

[Dantes]

"В нашем Атласе уже живут печаль и радость. Но есть состояние, которое не требует перевода, потому что оно поселяется в теле раньше, чем мы находим для него слова. Это тревога. И если прислушаться, можно услышать, как разные языки «рисуют» этот внутренний шум совершенно по-разному.

Возьмем китайский мир. Здесь есть очень точное понятие 心猿意马 (xīnyuán-yìmǎ). Дословно: «сердце-обезьяна и воля-лошадь». Китайская традиция видит тревогу не как болезнь, а как потерю контроля над собственным внутренним зоопарком. Сердце скачет, как обезьяна с ветки на ветку, а мысли несутся вскачь, как необъезженный конь, унося тебя в будущее, которого еще нет и которое пугает тебя свой неопределенностью. Это тот самый шум, который мешает сосредоточиться на самом выборе пути.

Если на Востоке тревога — это бегство, то Запад пошел через физику чувств. Английское anxiety восходит к латинскому angere — «сжимать, душить». Это не скачущие мысли, это сужение пространства. Нехватка воздуха, давление на грудную клетку. Английская тревога — это всегда реакция на внешнее давление, когда мир становится тесен, а ты пытаешься выжить здесь и сейчас.

А в русском языке слово «тревога» уводит нас к глаголу «теребить». Это не удушье и не скачки. Это когда что-то постоянно теребит тебя изнутри, не давая замереть. Внутренний переполох, который невозможно остановить, пока ты не назовешь его имя. Помните, мы говорили, что русская печаль — это огонь? Так вот, русская тревога — это не огонь, это непрекращающееся беспокойное движение, которое не дает обрести покой.

Три мира, три способа чувствовать одно и то же:

Китайский — Хаос и потеря контроля.

Английский — Сжатие и удушье.

Русский — Теребление и внутренняя суматоха.

Переводчики часто говорят, что тревогу невозможно передать буквально — её можно только «отыграть» ритмом текста, короткими рублеными фразами, дыханием.

Иногда, чтобы перестать тревожиться, достаточно просто подобрать правильное слово и назвать этот внутренний шум по имени. Или чтобы просто кто-то сказал что ты – достаточно хорош. "
...скажем так - победа возможна 🙂
Даже если Обезьяна командует сердцем и всем остальным🙂

Вай здорово. У меня еще тревоги много, да.... Голова не спокойна, сердце тарахтит, напряжение везде. И обеспокоенность грузовичковая(.

Как бы было все чисто внутри, спокойно, любоваться миром, чувства чистые яркие ощущать.

 

[Dantes]

"В нашем Атласе уже живут печаль и радость. Но есть состояние, которое не требует перевода, потому что оно поселяется в теле раньше, чем мы находим для него слова. Это тревога. И если прислушаться, можно услышать, как разные языки «рисуют» этот внутренний шум совершенно по-разному.

Возьмем китайский мир. Здесь есть очень точное понятие 心猿意马 (xīnyuán-yìmǎ). Дословно: «сердце-обезьяна и воля-лошадь». Китайская традиция видит тревогу не как болезнь, а как потерю контроля над собственным внутренним зоопарком. Сердце скачет, как обезьяна с ветки на ветку, а мысли несутся вскачь, как необъезженный конь, унося тебя в будущее, которого еще нет и которое пугает тебя свой неопределенностью. Это тот самый шум, который мешает сосредоточиться на самом выборе пути.

Если на Востоке тревога — это бегство, то Запад пошел через физику чувств. Английское anxiety восходит к латинскому angere — «сжимать, душить». Это не скачущие мысли, это сужение пространства. Нехватка воздуха, давление на грудную клетку. Английская тревога — это всегда реакция на внешнее давление, когда мир становится тесен, а ты пытаешься выжить здесь и сейчас.

А в русском языке слово «тревога» уводит нас к глаголу «теребить». Это не удушье и не скачки. Это когда что-то постоянно теребит тебя изнутри, не давая замереть. Внутренний переполох, который невозможно остановить, пока ты не назовешь его имя. Помните, мы говорили, что русская печаль — это огонь? Так вот, русская тревога — это не огонь, это непрекращающееся беспокойное движение, которое не дает обрести покой.

Три мира, три способа чувствовать одно и то же:

Китайский — Хаос и потеря контроля.

Английский — Сжатие и удушье.

Русский — Теребление и внутренняя суматоха.

Переводчики часто говорят, что тревогу невозможно передать буквально — её можно только «отыграть» ритмом текста, короткими рублеными фразами, дыханием.

Иногда, чтобы перестать тревожиться, достаточно просто подобрать правильное слово и назвать этот внутренний шум по имени. Или чтобы просто кто-то сказал что ты – достаточно хорош. "
...скажем так - победа возможна 🙂
Даже если Обезьяна командует сердцем и всем остальным🙂

Вай здорово. У меня еще тревоги много, да.... Голова не спокойна, сердце тарахтит, напряжение везде. И обеспокоенность грузовичковая(.

Как бы было все чисто внутри, спокойно, любоваться миром, чувства чистые яркие ощущать.

 

[Dantes]

"В нашем Атласе уже живут печаль и радость. Но есть состояние, которое не требует перевода, потому что оно поселяется в теле раньше, чем мы находим для него слова. Это тревога. И если прислушаться, можно услышать, как разные языки «рисуют» этот внутренний шум совершенно по-разному.

Возьмем китайский мир. Здесь есть очень точное понятие 心猿意马 (xīnyuán-yìmǎ). Дословно: «сердце-обезьяна и воля-лошадь». Китайская традиция видит тревогу не как болезнь, а как потерю контроля над собственным внутренним зоопарком. Сердце скачет, как обезьяна с ветки на ветку, а мысли несутся вскачь, как необъезженный конь, унося тебя в будущее, которого еще нет и которое пугает тебя свой неопределенностью. Это тот самый шум, который мешает сосредоточиться на самом выборе пути.

Если на Востоке тревога — это бегство, то Запад пошел через физику чувств. Английское anxiety восходит к латинскому angere — «сжимать, душить». Это не скачущие мысли, это сужение пространства. Нехватка воздуха, давление на грудную клетку. Английская тревога — это всегда реакция на внешнее давление, когда мир становится тесен, а ты пытаешься выжить здесь и сейчас.

А в русском языке слово «тревога» уводит нас к глаголу «теребить». Это не удушье и не скачки. Это когда что-то постоянно теребит тебя изнутри, не давая замереть. Внутренний переполох, который невозможно остановить, пока ты не назовешь его имя. Помните, мы говорили, что русская печаль — это огонь? Так вот, русская тревога — это не огонь, это непрекращающееся беспокойное движение, которое не дает обрести покой.

Три мира, три способа чувствовать одно и то же:

Китайский — Хаос и потеря контроля.

Английский — Сжатие и удушье.

Русский — Теребление и внутренняя суматоха.

Переводчики часто говорят, что тревогу невозможно передать буквально — её можно только «отыграть» ритмом текста, короткими рублеными фразами, дыханием.

Иногда, чтобы перестать тревожиться, достаточно просто подобрать правильное слово и назвать этот внутренний шум по имени. Или чтобы просто кто-то сказал что ты – достаточно хорош. "
...скажем так - победа возможна 🙂
Даже если Обезьяна командует сердцем и всем остальным🙂

А как назвать этот шум по имени? Какое имя. Явно тут тревога просто не подходит. И как перестать тревожиться. Я живу. И я не знаю - тревожусь я или нет, мне кажется что это у меня практически постоянно, так что я перестал это замечать.

 

[dok34.ru]

А как назвать этот шум по имени? Какое имя. Явно тут тревога просто не подходит. И как перестать тревожиться. Я живу. И я не знаю - тревожусь я или нет, мне кажется что это у меня практически постоянно, так что я перестал это замечать.

...чтобы избавиться - требуется перестать делать вид, что всё хорошо, всё окей🙂
И _ учиться_ разбираться в себе.