дверь в лето

[Борис]

Печаль заволокла лицо Иешуа, как облако солнце.
— Это ужасно, прямо ужас… какую беду себе наделал Искариот. Он очень милый мальчик… А женщина… А вечером!..
— О, дурак! Дурак! Дурак! — командным голосом закричал Пилат и вдруг заметался как пойманный в тенета. Он то попадал в золотой палящий столб, падавший из потолочного окна, то исчезал в тени. Испуганные ласточки шуршали в портике, покрикивали: «Искариот, Искариот»…

... Иуда Искариот.

 

[Борис]

Пилат остановился и спросил, жгуче тоскуя:
— Жена есть?
— Нет.
— Родные? Я заплачу, я дам им денег… Да нет, нет,— загремел его голос…— Вздор! Слушай ты, царь истины!.. Ты, ты, великий философ, но подати будут в наше время! И упоминать имени великого Кесаря нельзя, нельзя никому, кроме самоубийц! Слушай, Иешуа Га-Ноцри, ты, кажется, себя убил сегодня… Слушай, можно вылечить от мигрени, я понимаю: в Египте учат и не таким вещам. Но ты сделай сейчас другое — помути разум Каиафы сейчас. Но только не будет, не будет этого. Раскусил он, что такое теория о симпатичных людях, не разожмет когтей. Ты страшен всем! Всем! И один у тебя враг — во рту он у тебя — твой язык! Благодари его! А объем моей власти ограничен, ограничен, ограничен, как все на свете! Ограничен! — истерически кричал Пилат, и неожиданно рванул себя за ворот плаща. Золотая бляха со стуком покатилась по мозаике.
— Плеть мне, плеть! Избить тебя, как собаку! — зашипел, как дырявый шланг, Пилат.
Иешуа испугался и сказал умиленно:
— Только ты не бей меня сильно, а то меня уже два раза били сегодня…
Пилат всхлипнул внезапно и мокро, но тотчас дьявольским усилием победил себя.

...

 

[Борис]

— Ко мне! — вскричал он, и зал наполнился конвойными, и вошел секретарь.
— Я,— сказал Пилат,— утверждаю смертный приговор Синедриона: бродяга виноват. Здесь laesa majestas(государственная измена(лат.)), но вызвать ко мне… просить пожаловать председателя Синедриона Каиафу, лично. Арестанта взять в кордегардию, в темную камеру, беречь как зеницу ока. Пусть мыслит там…— голос Пилата был давно уже пуст, деревянен, как колотушка.

...

 

[Борис]

...Я говорю это — Понтий Пилат. Меж тем в лице Варравы мы имеем дело с исключительно опасной фигурой. Квалифицированный убийца и бандит был взят в бою и именно с призывом к бунту против римской власти. Хорошо бы обоих казнить, самый лучший исход, но закон, закон… Итак?
И сказал замученный чернобородый Каиафа:
— Великий Синедрион в моем лице просит выпустить Вар-Раввана.
Помолчали.
— Даже после моего ходатайства? — спросил Пилат и, чтобы прочистить горло, глотнул слюну: — Повтори мне, первосвященник, за кого просишь?
— Даже после твоего ходатайства прошу выпустить Вар-Раввана.
— В третий раз повтори… Но, Каиафа, может быть, ты подумаешь?
— Не нужно думать,— глухо сказал Каиафа,— за Вар-Раввана в третий раз прошу.
— Хорошо. Ин быть по закону, ин быть по-твоему,— произнес Пилат,— умрет сегодня Иешуа Га-Ноцри.

...

 

[Борис]

— Ну, спасибо тебе, Назарей,— вымолвил Вар, шамкая,— замели тебя вовремя!
Улыбка Раввана была так трогательна, что передалась Иешуа, и он ответил, про все забыв:
— Прямо радуюсь я с тобой, добрый бандит,— иди, живи!
И Равван, свободный как ветер, с лифостротона, как в море, бросился в гущу людей, лезущих друг на друга, и в нем пропал.

...

 

[Борис]

— Скажите, пожалуйста,— неожиданно спросил Берлиоз,— значит, по-вашему, криков «Распни его!» не было?
Инженер снисходительно усмехнулся:
— Такой вопрос в устах машинистки из ВСНХ был бы уместен, конечно, но в ваших!.. Помилуйте! Желал бы я видеть, как какая-нибудь толпа могла вмешаться в суд, чинимый прокуратором, да еще таким, как Пилат! Поясню, наконец, сравнением. Идет суд в ревтрибунале на Пречистенском бульваре, и вдруг, вообразите, публика начинает завывать: «Расстреляй, расстреляй его!» Моментально ее удаляют из зала суда, только и делов. Да и зачем она станет завывать? Решительно ей все равно, повесят ли кого или расстреляют. Толпа, Владимир Миронович, во все времена толпа — чернь, Владимир Миронович!
— Знаете что, господин богослов! — резко вмешался вдруг Иванушка.— Вы все-таки полегче, но-но, без хамства! Что это за слово — «чернь»? Толпа состоит из пролетариата, месье!

... Про толпу как раз.

 

[Борис]

...вроде он там вообще инженером представился 🙂
Сначала 🙂

— Вы — немец? — спросил густо-красный Берлиоз.
— Я? Да, немец! Именно немец! — так радостно воскликнул немец, как будто впервые от Берлиоза узнал, какой он национальности.
— Вы инженер? — продолжал опрос Берлиоз.
— Да! Да! Да! — подтвердил инженер.— Я — консультант.

...🙂
Воланд просто поддакивает всем версиям о себе🙂

 

[Борис]

— А-а…— очень почтительно и приветливо сказал Берлиоз,— это очень приятно. Вы, вероятно, специалист по металлургии?
— Не-ет,— немец помотал головой,— я по белой магии!

...🙂

 

[Борис]

— А вы, почтеннейший Иван Николаевич, здорово верите в Христа.— Тон его стал суров, акцент уменьшился.
— Началась белая магия,— пробормотал Иванушка.
— Необходимо быть последовательным,— отозвался на это консультант.— Будьте добры,— он говорил вкрадчиво,— наступите ногой на этот портрет,— он указал острым пальцем на изображение Христа на песке
— Просто странно,— сказал бледный Берлиоз.
— Да не желаю я! — взбунтовался Иванушка.
— Боитесь,— коротко сказал Воланд.
— И не думаю!
— Боитесь!
Иванушка, теряясь, посмотрел на своего патрона и приятеля.
Тот поддержал Иванушку:
— Помилуйте, доктор! Ни в какого Христа он не верит, но ведь это же детски нелепо доказывать свое неверие таким способом!

... По ранней версии Булгакова кто-то нарисовал портрет Иисуса на песке, то ли Воланд, то ли Бездомный.
Ну и Воланд подначивает Ивана.
В окончательной редакции романа этого нет, насколько я помню.

 

[Борис]

— Ну, тогда вот что! — сурово сказал инженер и сдвинул брови.— Позвольте вам заявить, гражданин Бездомный, что вы — врун свинячий! Да, да! Да нечего на меня зенки таращить!
Тон инженера был так внезапно нагл, так странен, что у обоих приятелей на время отвалился язык. Иванушка вытаращил глаза. По теории нужно бы было сейчас же дать в ухо собеседнику, но русский человек не только нагловат, но и трусоват.

... Про "трусость"?