Кафе "У дедушки Фрейда" :)
- Автор темы A.Sputnik
- Дата начала
Борис
Я себя так чувствую
Склонность к анализу, самокритичность и умение сравнивать непременные качества живого, острого разума.
Людей бойких и гордых он заставляет во всем сомневаться и восставать против всех.
Людей робких и застенчивых он заставляет сомневаться в себе и восставать против себя.
Мы осуждаем первых, но они сами себя оправдывают.
Мы оправдываем вторых, но они сами себя осуждают.
Эжен Сю - «Парижские тайны»
... не мое.
Форумное?
dok34.ru
Moderator
Ага!
Dantes
Ребенок говорит на языке чувств, и не только.
Круть
Жужу
Club
Держись, Мур, здоровья, сил и скорейшего восстановления
dok34.ru
Moderator
dok34.ru
Moderator
"Муж забыл выйти из аккаунта, и я написала его любовнице. Её ответ я перечитываю до сих пор...
Я нашла переписку случайно. Не искала, не подозревала, не проверяла. Просто открыла ноутбук, чтобы заказать ребёнку кроссовки на вырост, а там — его страница. Открытая. И диалог с женщиной по имени Вика. Последнее сообщение: «Скучаю. Сегодня не получится, она дома». Она — это я.
Меня зовут Наташа, мне сорок один. Замужем восемнадцать лет. Муж Сергей — инженер, спокойный, надёжный. Из тех, про кого говорят: «Тебе повезло». Дочка Алиса — четырнадцать. Сын Тимур — восемь. Обычная семья. Так я думала до двадцать третьего марта.
Я не заплакала. Не задрожали руки. Было другое — как будто из комнаты выкачали воздух. Я читала и не дышала. Переписка за четыре месяца. Не пошлая, нет. Хуже. Нежная. Он писал ей то, что не говорил мне уже лет десять. «Ты мой воздух». «Проснулся и первая мысль — о тебе». Мне — «ужин на плите?» и «где чистые носки».
Я пролистала до начала. Первое сообщение от неё. Она написала первой. Простое: «Сергей, спасибо за консультацию, вы очень помогли». Рабочий контакт. Невинное начало. Как они все начинаются.
Я закрыла переписку. Встала. Сварила кофе. Выпила. Руки были спокойные. Голова — ледяная. Я вернулась к ноутбуку, открыла диалог и написала ей. От его имени. Нет — от своего. Представилась: «Здравствуйте, Вика. Это жена Сергея. Наташа».
Отправила и ждала. Минута, две, пять. Серое «печатает...» появилось через семь минут. Пропадало и появлялось снова. Она набирала и стирала. Набирала и стирала. Я сидела и смотрела на экран, как на кардиограмму.
Ответ пришёл через двенадцать минут. Длинный. Я прочитала его трижды подряд. Потом закрыла ноутбук, ушла в ванную и двадцать минут стояла под горячей водой.
Она написала не то, что я ожидала. Ни извинений. Ни оправданий. Ни дерзости. Она написала правду. Такую, от которой не становится легче — становится невозможно.
Вика написала, что знала обо мне с первого дня. Что видела наши семейные фото у него в телефоне. Что моя дочь похожа на меня — «те же глаза, внимательные». Она написала, что ей тридцать шесть, что пять лет назад похоронила мужа, что у неё сын-первоклассник, что она не хотела — но стало невозможно одной. Она написала одну фразу, которую я помню дословно: «Наташа, он не уходит от вас не потому, что трус. А потому что любит. Просто ему со мной не больно. А с вами — каждый день».
Я не поняла. Я перечитала. Перечитала ещё раз. «С вами — каждый день больно». Что это значит? Как это — больно? Я варю, стираю, вожу детей, работаю, засыпаю в двенадцать, встаю в шесть. Где в этом боль? Чья?
Вечером пришёл Сергей. Я смотрела, как он разувается, вешает куртку, идёт мыть руки. Привычные движения. Восемнадцать лет одних и тех же движений. Он сел ужинать. Я сидела напротив.
— Серёж, — сказала я. — Тебе со мной больно?
Он перестал жевать. Положил вилку. Посмотрел на меня. И я увидела то, что не замечала годами — на самом дне его глаз, под этим ровным спокойствием, было что-то загнанное. Как у собаки, которая давно перестала скулить, потому что поняла — не откроют.
Он не ответил. Встал. Вышел в коридор. Я слышала, как он открыл ноутбук. Пауза. Потом тишина. Потом звук, который я не слышала ни разу за восемнадцать лет — Сергей плакал.
Я не пошла к нему. Сидела на кухне и думала: кто из нас троих — я, он, она — пострадал больше всех? И поняла, что ответ на этот вопрос изменит всё. Но я пока не готова его произнести.
На следующее утро я открыла диалог с Викой, чтобы перечитать её сообщение. Его не было. Удалено. Но под ним — новое. Одно. Три слова...
Три слова: «Простите нас обоих».
Я смотрела на экран и понимала — она закрыла дверь. Не за ним. За собой.
Неделю мы жили как соседи в коммуналке. Вежливо, тихо, невыносимо. Сергей не оправдывался. Не умолял. Не дарил цветов — и за это я была ему странно благодарна. Цветы после такого — как пластырь на перелом.
На восьмой день я нашла на кухонном столе конверт. Внутри — не письмо. Билет. Один. На поезд до Светлогорска, на побережье. И записка его почерком: «Ты не была одна пятнадцать лет. Побудь. Не ради меня. Ради себя».
Я поехала.
Не знаю зачем. Может, чтобы сбежать. Может, чтобы вернуться другой.
Три дня я гуляла по берегу, ела в одиночестве, молчала. И в этой тишине наконец услышала то, что заглушала годами. Я не разговаривала с мужем. Не как жена с мужем — вообще. Я управляла логистикой семьи: расписание, продукты, уроки, врачи. Я была идеальным диспетчером. Но он приходил домой не к диспетчеру. Он приходил к женщине, которая когда-то смеялась так, что соседи стучали по батарее. Той женщины не было дома уже давно.
Это не оправдание. Измена — это выбор, и он его сделал. Но я сделала свой: я перестала быть живой рядом с ним задолго до Вики.
Я вернулась в субботу. Открыла дверь. В квартире пахло блинами — криво, подгоревшими, с вареньем на потолке. Тимур был в муке с головы до ног. Алиса снимала это на телефон. Сергей стоял у плиты в моём фартуке с надписью «Королева кухни» и выглядел совершенно потерянным.
Он обернулся. Посмотрел на меня. Я не улыбнулась. Но я села за стол.
— Налей мне чай, — сказала я.
Он налил. Руки дрожали. Чашка была моя любимая — зелёная, с отколотым краем. Он помнил.
Мы не помирились в тот вечер. И не в следующий. Мы начали разговаривать. По-настоящему, как не говорили десять лет. Больно, медленно, неуклюже — как учатся ходить после перелома.
Вике я написала один раз. Коротко: «Спасибо, что сказали правду. Я услышала».
Она не ответила. И это тоже был ответ.
Сейчас сентябрь. Мы с Сергеем ходим к психологу. По вторникам. Иногда после сессии молчим всю дорогу. Иногда разговариваем до трёх ночи. Я не знаю, чем это закончится. Но впервые за годы я чувствую, что живу в своём браке, а не обслуживаю его.
Вчера перед сном Сергей сказал тихо, в темноту:
— Наташ, мне больше не больно.
Я промолчала. Потому что мне — пока ещё да. Но это живая боль. Та, которая лечит, а не та, которая убивает.
И это — впервые за долгое время — похоже на правду."
...я со свечкой не стоял 🙂
Но так бывает...когда люди вместо поиска новой страны, тела, любви - смотрят в своё прошлое...и что-то видят🙂
Проблемное 🙂
Можно и с психологом/сексологом/психотерапевтом поработать, но не _ вместо_ этого понимания и взаимодействия с чувствами, а вместе.
Ну и можно оставить как есть🙂
Типа молодое тело, эрекция как раньше, лепота!🙂
А что там кроме тела изменилось?😉
Я нашла переписку случайно. Не искала, не подозревала, не проверяла. Просто открыла ноутбук, чтобы заказать ребёнку кроссовки на вырост, а там — его страница. Открытая. И диалог с женщиной по имени Вика. Последнее сообщение: «Скучаю. Сегодня не получится, она дома». Она — это я.
Меня зовут Наташа, мне сорок один. Замужем восемнадцать лет. Муж Сергей — инженер, спокойный, надёжный. Из тех, про кого говорят: «Тебе повезло». Дочка Алиса — четырнадцать. Сын Тимур — восемь. Обычная семья. Так я думала до двадцать третьего марта.
Я не заплакала. Не задрожали руки. Было другое — как будто из комнаты выкачали воздух. Я читала и не дышала. Переписка за четыре месяца. Не пошлая, нет. Хуже. Нежная. Он писал ей то, что не говорил мне уже лет десять. «Ты мой воздух». «Проснулся и первая мысль — о тебе». Мне — «ужин на плите?» и «где чистые носки».
Я пролистала до начала. Первое сообщение от неё. Она написала первой. Простое: «Сергей, спасибо за консультацию, вы очень помогли». Рабочий контакт. Невинное начало. Как они все начинаются.
Я закрыла переписку. Встала. Сварила кофе. Выпила. Руки были спокойные. Голова — ледяная. Я вернулась к ноутбуку, открыла диалог и написала ей. От его имени. Нет — от своего. Представилась: «Здравствуйте, Вика. Это жена Сергея. Наташа».
Отправила и ждала. Минута, две, пять. Серое «печатает...» появилось через семь минут. Пропадало и появлялось снова. Она набирала и стирала. Набирала и стирала. Я сидела и смотрела на экран, как на кардиограмму.
Ответ пришёл через двенадцать минут. Длинный. Я прочитала его трижды подряд. Потом закрыла ноутбук, ушла в ванную и двадцать минут стояла под горячей водой.
Она написала не то, что я ожидала. Ни извинений. Ни оправданий. Ни дерзости. Она написала правду. Такую, от которой не становится легче — становится невозможно.
Вика написала, что знала обо мне с первого дня. Что видела наши семейные фото у него в телефоне. Что моя дочь похожа на меня — «те же глаза, внимательные». Она написала, что ей тридцать шесть, что пять лет назад похоронила мужа, что у неё сын-первоклассник, что она не хотела — но стало невозможно одной. Она написала одну фразу, которую я помню дословно: «Наташа, он не уходит от вас не потому, что трус. А потому что любит. Просто ему со мной не больно. А с вами — каждый день».
Я не поняла. Я перечитала. Перечитала ещё раз. «С вами — каждый день больно». Что это значит? Как это — больно? Я варю, стираю, вожу детей, работаю, засыпаю в двенадцать, встаю в шесть. Где в этом боль? Чья?
Вечером пришёл Сергей. Я смотрела, как он разувается, вешает куртку, идёт мыть руки. Привычные движения. Восемнадцать лет одних и тех же движений. Он сел ужинать. Я сидела напротив.
— Серёж, — сказала я. — Тебе со мной больно?
Он перестал жевать. Положил вилку. Посмотрел на меня. И я увидела то, что не замечала годами — на самом дне его глаз, под этим ровным спокойствием, было что-то загнанное. Как у собаки, которая давно перестала скулить, потому что поняла — не откроют.
Он не ответил. Встал. Вышел в коридор. Я слышала, как он открыл ноутбук. Пауза. Потом тишина. Потом звук, который я не слышала ни разу за восемнадцать лет — Сергей плакал.
Я не пошла к нему. Сидела на кухне и думала: кто из нас троих — я, он, она — пострадал больше всех? И поняла, что ответ на этот вопрос изменит всё. Но я пока не готова его произнести.
На следующее утро я открыла диалог с Викой, чтобы перечитать её сообщение. Его не было. Удалено. Но под ним — новое. Одно. Три слова...
Три слова: «Простите нас обоих».
Я смотрела на экран и понимала — она закрыла дверь. Не за ним. За собой.
Неделю мы жили как соседи в коммуналке. Вежливо, тихо, невыносимо. Сергей не оправдывался. Не умолял. Не дарил цветов — и за это я была ему странно благодарна. Цветы после такого — как пластырь на перелом.
На восьмой день я нашла на кухонном столе конверт. Внутри — не письмо. Билет. Один. На поезд до Светлогорска, на побережье. И записка его почерком: «Ты не была одна пятнадцать лет. Побудь. Не ради меня. Ради себя».
Я поехала.
Не знаю зачем. Может, чтобы сбежать. Может, чтобы вернуться другой.
Три дня я гуляла по берегу, ела в одиночестве, молчала. И в этой тишине наконец услышала то, что заглушала годами. Я не разговаривала с мужем. Не как жена с мужем — вообще. Я управляла логистикой семьи: расписание, продукты, уроки, врачи. Я была идеальным диспетчером. Но он приходил домой не к диспетчеру. Он приходил к женщине, которая когда-то смеялась так, что соседи стучали по батарее. Той женщины не было дома уже давно.
Это не оправдание. Измена — это выбор, и он его сделал. Но я сделала свой: я перестала быть живой рядом с ним задолго до Вики.
Я вернулась в субботу. Открыла дверь. В квартире пахло блинами — криво, подгоревшими, с вареньем на потолке. Тимур был в муке с головы до ног. Алиса снимала это на телефон. Сергей стоял у плиты в моём фартуке с надписью «Королева кухни» и выглядел совершенно потерянным.
Он обернулся. Посмотрел на меня. Я не улыбнулась. Но я села за стол.
— Налей мне чай, — сказала я.
Он налил. Руки дрожали. Чашка была моя любимая — зелёная, с отколотым краем. Он помнил.
Мы не помирились в тот вечер. И не в следующий. Мы начали разговаривать. По-настоящему, как не говорили десять лет. Больно, медленно, неуклюже — как учатся ходить после перелома.
Вике я написала один раз. Коротко: «Спасибо, что сказали правду. Я услышала».
Она не ответила. И это тоже был ответ.
Сейчас сентябрь. Мы с Сергеем ходим к психологу. По вторникам. Иногда после сессии молчим всю дорогу. Иногда разговариваем до трёх ночи. Я не знаю, чем это закончится. Но впервые за годы я чувствую, что живу в своём браке, а не обслуживаю его.
Вчера перед сном Сергей сказал тихо, в темноту:
— Наташ, мне больше не больно.
Я промолчала. Потому что мне — пока ещё да. Но это живая боль. Та, которая лечит, а не та, которая убивает.
И это — впервые за долгое время — похоже на правду."
...я со свечкой не стоял 🙂
Но так бывает...когда люди вместо поиска новой страны, тела, любви - смотрят в своё прошлое...и что-то видят🙂
Проблемное 🙂
Можно и с психологом/сексологом/психотерапевтом поработать, но не _ вместо_ этого понимания и взаимодействия с чувствами, а вместе.
Ну и можно оставить как есть🙂
Типа молодое тело, эрекция как раньше, лепота!🙂
А что там кроме тела изменилось?😉
Жужу
Club
Так противно от таких историй
Это же надо себя винить. "Я перестала быть живой, он растерялся, не придумал ничего лучше, чем сходить налево". Не больно этому чертиле больше.
Ну да, Наташ, ты понимать должна, он сделал всё, что мог, на большее его мозг был в моменте не способен. Это тебе по кайфу быть диспетчером и обслуживать семью, а он хотел ДУШЕВНОСТИ, функция ты бесчувственная. А обслуживала бы ещё его эмоционально, ничего этого бы не было, Наташа, сама виновата.